ПОДБОРКИ ПРИЗЕРОВ И ФИНАЛИСТОВ КОНКУРСА  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. ГУМИЛЕВА  2017 ГОДА

 

Александр  Вергелис  (г. Санкт-Петербург)

ПОБЕДИТЕЛЬ 

КОНКУРСА  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2017 года

 

                *  *  *

 

Жизнь перестала быть таинственной

примерно с тридцати пяти.

Ни в тишине широколиственной,

ни в городских, как ни крути,

туманах тайны нет, и прежнего

волненья тоже нет, когда

глядишь на дом эпохи Брежнева,

в окне которого звезда

мерцает тихо, будто в проруби.

Там проживала, в том окне

сама таинственность, и голуби

с карниза на голову мне

не гадили, но понимающе

урча, забыв про птичью спесь,

меня, как старого товарища,

по вечерам встречали здесь.

И слыша смех ее из форточки,

я улыбался, как дебил.

Печалился. Присев на корточки,

закуривал. И счастлив был.

 

 

В прихожей                        

 

Она подошла и швырнула в меня кольцом.

Бросила: «Уходи» как бы между прочим.

Ну, назвала бы сволочью, подлецом,

крикнула что-нибудь, надавав пощечин…

Но – ничего. И я понял, что всё всерьёз.

Некто маячил в зеркале, был он жалок

и улыбался растерянно. Так, без слёз,

без содроганий, всхлипываний, без жалоб

рушилась жизнь, раскалываясь на две

полые половинки, на до и после. 

Первые льдины медленно по Неве

плыли, зима расположилась возле

города, выжидая. Свели мосты.

…И из провала страшного, из пробела,

из глубины кромешной, из пустоты

ты, еще не родившаяся, глядела.

 

 

ГЕРЦЕНА, 14

 

Мне часто снится сон: я вижу дом,

когда-то Сумасшедшим кораблем 

по Петербу… по Ленинграду плывший.

Там первые свои двенадцать лет

я прожил, и во сне шепчу: «Привет!

Не узнаешь? Я – пассажир твой бывший».

Там общий коридор был столь велик,

что по нему, пожалуй, грузовик

проехать мог вдоль Мойки и на Невский

свернув, к Адмиралтейству напрямик,

поддавши газу, двинуться – в тупик

веселой повседневности советской.

Там Мариванна, в злобе трепеща,

плюет в котел соседского борща,

там я ношусь кентавром трехколесным

меж плит и рукомойников. Ура!

На булке – кабачковая икра.

И Палпетрович выглядит колоссом.

О, Мнемозина, свой грузинский чай

заваривай живее и включай

воспоминаний черно-белый телек. 

– А хочешь – диафильмы прокручу?

– Хочу, хочу, но что за крики? – Чу…

То Адамян опять жену метелит.

Бог сохраняет все: блокадный снег,

кронштадтский лед… Тем паче, если век

осьмнадцатый сии чертоги помнят,

что им весь этот муравейник наш,

где туалет берут на абордаж

насельники двунадесяти комнат,

где Первомай под окнами плывет, 

где самый добрый пьяница живет

и папиросы тырю без труда я

из пачки, на которой широка

страна родная и течет река,

в Каспийское без устали впадая.

Прощай, Титаник ненаглядный мой,

не совладавший с мутною волной,

не одному тебе переломавшей

шпангоуты. Я тоже затону,

да что там я – весь мир идет ко дну,

ему сейчас не до печали нашей.

 

 

              *  *  *

 

Когда он решил застрелиться,

он вышел в растрепанный сад,

где ветру безвестная птица

подвсистывала невпопад.

Всё было в саду одичалом

нелепо, как жизнь, и рука

сама за прохладным металлом

скользнула в карман пиджака.

Но ива вздохнула тоскливо,

но в руку вцепился, шепча, 

крыжовник, и синяя слива,

качнувшись, коснулась плеча.

И жалости нежное жало

пронзило его, и пронзен

догадкой о том, что мешало 

ему, вдруг почувствовал он 

(виском ощутив пистолета

нездешне-холодную сталь),

что жалко не жизни, а лета,

и сада нелепого жаль.

Он плакал (заметив едва ли,

как птица метнулась в листве).

И бабочки танцевали

в простреленной голове.

 

 

                     *   *   *

 

Если рай – не выдумка, едва ли

мы его от ада отличим…

Помнишь, как тебя мы провожали?

Суетились, точно на вокзале:

то поем, то плачем, то молчим.

Что теперь? Путевка в санаторий

профсоюза праведных людей?

Сауна, бильярдная, лекторий,

вечный пересказ земных историй,

перетряска мифов и идей?

Там – спроси у ангела: «Служивый,

что же стану делать я теперь

с теми, кто как будто вечно живы?

Будут ли еще судьбы извивы,

вспышки обретений и потерь?

Снова – жизни бег в поту и мыле?

Снова – смерти терпкое вино?

Будут ли  все те, что рядом были?

Будет жар прикосновений – или

только процедуры и кино?»

Но боюсь, оставят без ответа

твой вопрос. У нас тут снова снег.

А у вас, поди, сплошное лето.

Ангел спросит сам: «Зачем все это,

если ты уже не человек?»

 

 

*   *   *

 

Каких по счету похорон

я стал скучающим статистом?

В челне, от пыли серебристом,

татуированный Харон

поник, Морфеем покорен

и первым соловьем освистан.

Пока он спит в кабине, нам

судьба топтаться возле гроба,

где возлежит с улыбкой сноба

красавец в сотню килограмм.

Признаться, мне не по плечам

сия весомая особа.

И если честно, не по мне

глядеть на эти загородки,

ни слез, ни дрожи в подбородке

не ощущая, в стороне

не о тщете подлунной, не

о смерти думать, а о водке

и колбасе, что на капот,

покрыв его газетой «Вести»,

уже принять успевший двести,

усатый родственник кладет

и что-то там под нос поет,

забыв о времени и месте. 

 

 

  *   *   *

 

По улице Потемкинской в потемках

идешь от фонаря до фонаря,

ища фасад в коричневых потеках – 

там черной арки рваная ноздря,

там в комнате под музыку плохую

ненужный разговор и водка ждет…

Туда, куда в такую ночь глухую

никто своей охотой не идет,

несешь свою тоску, свою обиду.

А между тем, достаточно свернуть

на улице Таврической – в Тавриду,

в Аркадию, еще куда-нибудь

сквозь облака… Там места нет обидам,

оттуда жизнь, упругая на вид,

твоя тебе покажется Аидом,

где с тенью тень печально говорит.

 

 

                 *  *  *

 

Бери отгул, иди на пристань,

не все ль равно, куда нам плыть…

Или, прикинувшись туристом,

начни по городу бродить.

Достав пролетку, как впервые

смотри с восторгом и тоской

на линии береговые,

вдыхая воздух городской,

доступным разве что приезжим

волнением охвачен весь…

Ты не родился здесь и не жил,

но умереть хотел бы здесь – 

чтоб в череде перерождений:

кленовый лист – фабричный дым – 

бездомный кот – чудак Евгений – 

ты сросся с городом своим,

как это дерево – с оградой,

как море крыш и неба твердь,

как меланхолия с отрадой,

как жизнь и смерть, как жизнь и смерть.

 

 

                 *  *  *

 

И листопада золото, и падаль 

тысячелетий, и вино, и яд – 

Бог сохраняет всё. Вот только надо ль?

Как лампочки на сервере, плеяд

соцветия мерцают, не пустая

Вселенная глядит в нас с высоты.

Пожалуй, кое-что бы я оставил

из детства, но не далее. А ты?

Конечно, очи-ночи, Санта-Кроче

и проч., и проч., но сколько шелухи!

О, если только можно, Авва Отче,

отформатируй память! И стихи

(куда их столько!) – тоже, не жалея…

Как у листвы, у них короткий век:

прошелестят, и  – Лета, Лорелея – 

белым-бело, как будто выпал снег.

 

 

                 *   *   *

 

Необъяснимая, та самая,

картавым тенором воспетая,

побудь со мной еще, тоска моя,

о чем-то всхлипывая, сетуя.

Веди меня тропой исхоженной

там, где кораблик вроде вымпела,

чтобы другая, непохожая

на жизнь, тоска меня не выпила,

чтоб плыли по Неве фонарики

ночных корабликов прогулочных,

чтобы, как в детстве, брали на руки,

и в сумеречных переулочках

несли куда-то, полуспящего, 

меня сквозь дымчатое кружево

таинственного настоящего,

невероятного грядущего.

 

==================================================

 

2 МЕСТО  В КОНКУРСЕ  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2017 года

Станислав  Ливинский (г. Ставрополь)

 

 

*      *      *

 

Ах ты, господи, боже мой, правый,
чуден промысел твой и дела,
разносолы твои и приправы
и бутыль в самом центре стола.

Но опять, как школяр-второгодник,
в сорок пять начинаешь разбег
и летишь, словно ты – беспилотник,
а вчера был ещё человек.

Словно ты – подновлённый извёсткой
к майским праздникам наспех фасад,
но не убраны вёдра и доски,
и заляпан слегка виноград.

Удивлённые окна больницы,
синий штамп на твоей простыне...
И уже загибаешь страницу,
и как будто всё это во сне.

 

 

*      *      *

 

Колючий шарф, пальто из драпа,
а в нём отец, пропахший дымом.
Да как же это, бедный папа,
и горько, и невыносимо!

 

Мать говорит – он пропил дачу,
купил в рассрочку мотороллер.
Пусть будет так, а не иначе.
Уже расписаны все роли.

 

А мне пять лет и я с разбега
к нему карабкаюсь на плечи.
Как мало нас, как много снега,
как этот снег недолговечен.

 

А он, собрав себя в охапку,
расставшись с главными вещами,
снимает норковую шапку
и машет, машет на прощанье.

 

 

*      *      *

Для любителей ремейков
гонишь свой велосипед.
В бардачке звенит семейка,
а семьи давно уж нет.

Нет ни радости, ни горя,
но ещё блестит слеза.
Жизнь огромная, как море,
переполнила глаза.

А на береге – русалки
в суете своих сует.
С низким верхом раздевалки
в синий выкрашены цвет.

За девчонками с пригорка
подсекают пацаны.
Наливай скорее с горкой.
Лишь бы не было войны.

Лишь бы пенились чернила,
продолжая наш рассказ.
Лишь бы всё на свете было –
пусть уже не будет нас.

 

 

*      *      *

 

Как пил вино. Не пил – переводил.

Год прибавлял, божился, что – семнадцать.

И, не умея толком целоваться,

всем заливал, что женщину любил.

 

Как представлял – вот стукнет сорокет,

устрою праздник – девочки, банкет.

Всех позову по этому случáю.

Плевать, что сорок лет не отмечают.

 

А через запятую – пятьдесят.

Но ты всё ищешь спутницу на свете,

обводишь объявления в газете,

отводишь, чуть поёживаясь, взгляд.

Таким, как ты, обычно говорят,

что ваше место, дядя, там, в буфете.

 

Давай-ка – в отпуск, чтоб сменить окрас.

В Анапу! Нет! Дешевле на Кавказ.

Не худший вариант, коль разобраться.

Гулять. Бросать курить в который раз.

От собственного храпа просыпаться.

 

Да что ты всё заладил – тост-погост.

Не стой же, как обосранный, на фоне

пяти-десятков-лет-коту-под-хвост,

на склоне лет – ещё пологом склоне.

 

 

*      *      *

 

Жизни горькая механика –
ствол, приклад да ремешок.
А у мальчика-охранника
над губой ещё пушок.

 

Он стоит в нарядном кителе,
тянет шею, словно гусь.
Ну а я ему в родители
ведь по возрасту гожусь.

 

Не скули и не упрашивай –
не ослабится хомут.
Загремит решётка страшная,
коридором поведут.

 

Моему доверься опыту,
дорогой ты мой дружок.
На свободу лучше поутру
выходить, когда снежок

 

над тюремным плацем кружится,
улетая далеко.
И уже всей грудью дышится
так приятно и легко.

 

 

*      *      *

 

Как шумит перекрёсток и люди спешат,
и сменяются быстро картинки.
Как исходит слюной целый кузов солдат
и бибикает шóфер блондинке.

Чёрный выхлоп оставит угрюмый «Урал» –
никакого тебе романтизма.
Я когда-то и сам автомат обнимал
и строчил километрами письма.

То ли пóлупрозрачный на вид призывник,
то ли праздничный дембель на взводе.
А потом на гражданке полжизни тык-мык –
в таксопарке, на хлебозаводе.

Что ж ты, бедная память?! – из пули брелок
да истлевшая к чёрту парадка.
Сохранил и её, сохранил всё, что смог,
и занёс поимённо в тетрадку.

Но про армию снова, когда выпивал,
доходя через раз до предела.
И дружок домогался – а ты убивал?
И я врал ему – было дело.

 

 

*      *      *

 

Хоп и молодость прошла.

В паспорте меняешь фото.

Впрочем, время не со зла –

у него своя работа.

 

Вроде жить ещё да жить,

но уже хлопочут черти.

Ксерокопия души

и свидетельство о смерти

 

Нет её – твердишь, как раб,

а она всё время рядом:

подкрадётся – цап-царап.

Так тебе, дурак, и надо.

 

 

*      *      *

 

Уже оркестр похоронный
трясется в пазике сюда,
и кто-то номер телефона
твой удаляет навсегда.
Уже толпятся полукругом
и произносят прямо вслух –
пускай земля ей будет пухом…
Не дай-то бог нам этот пух.

 

Оставьте только тополиный,
когда жара и там и тут,
и поливальные машины
на солнце радугу поют,
когда осу пленяет скибка
и луч крадётся между штор,
когда, выбрасываясь, рыбка
летит из банки на ковёр.

 

 

*    *    *

 

Кто виной? А никто не виною,
что, раздевшись почти догола,
не Арагва шумит предо мною,
а шумит предо мною Ташла.

 

Не шумит, а брюзжит, как соседка,
или, может, мурлычет под нос.
И тутовник касается веткой
этих жалких и мутных волос.

 

Кто виной, что повсюду бутылки,
но письма не сыскать ни в одной.
И снежинки, а может – опилки
или пепел летит неземной.

 

Что мальчонка с лопаткою в парке
на ворону ужасно сердит
и кричит ей – ворона, не каркай! –
но она на него не глядит.

 

А своё осознав превосходство,
над землёй расправляет крыла...
Лишь одно безусловное сходство –
ты, печаль моя, тоже светла!

 

 

*      *      *

 

Люблю людей, люблю природу
и сочинительству в угоду
запоминаю каждый день:
прозрачный лес, зашедший в воду
по пояс, избы да плетень.

 

Люблю, пускай и без причины,
как зарастает ряской пруд,
и загорелые мужчины
с машин картошку продают.

 

Когда плеснёшь и залпом выпьешь,
чтоб приобщиться к волшебству,
где поднимает ветер кипиш,
гоняя палую листву.

 

И начиная жить сначала,
выходишь в люди во хмелю.
Ведь сколько б ты не запрещала,
я всё равно тебя люблю.

 

==================================================

 

3 МЕСТО  В КОНКУРСЕ  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2017 года

Андрей  Недавний  (г. Ставрополь)

 

1

***

Как будто пьёшь вино и виноград

 Протягиваешь прилетевшей птице.

 Глядится в ночь окна полуквадрат

 И всё не может видом насладиться.

 Так вкрадчивые тени хороши,

 И птицы глаз, косящийся с опаской.

 Как будто Бог берёт карандаши

 И ночью занимается раскраской.

 

2

***

Теперь и хор услышав Божий,

 Расправив крылья в пьяный день,

 Как мало значимый прохожий –

 Собой отбрасываю тень,

 

 Лечу/иду, дурилка вечный,

 Картонный городской божок,

 И каждый миг мой человечный –

 Лишь к смерти маленький шажок.

 

3

***

Как музыку без радиопомех

 Разыскивают, чередуя волны, –

 

 Здесь сумерки проглатывают смех

 И драмтеатра белые колонны.

 

 Собака, напрягая поводок,

 В кусты жасмина истово ныряет.

 

 И, высморкавшись в серенький платок,

 Старик часы со звёздами сверяет.

 

4

***

Когда усталость победит

 Все ссоры глупые, размолвки, –

 Напой мне песенку Эдит

 Под скрежет старой кофемолки,

 Под запах маленькой зимы

 В большой стране прекрасных истин,

 Где спят мариновые сны

 И ветру подставляют кисти.

 

5

***

Как будто я на всём готовом

 С отцом и матерью живу

 В году две тысячи кондовом

 Теперь во сне, не наяву,

 И стол, и шкаф, и стул – всё те же,

 Стоит гитара у стены.

 И стопка глаженой одежды

 У зеркала. И мне нужны

 Даль за окном, и книги в доме,

 И синий сигаретный дым,

 Осенний лес с его истомой

 И листопадом золотым.

 

6

***

Как в поезде, в районе Лисок,

 Меж тамбурами втихаря

 Мы курим. И на пять ирисок

 Одна бутылка вискаря.

 

 Как рассветает за окошком,

 И две-три станции спустя,

 Старушка с рыбой и картошкой,

 Пакетиками шелестя,

 

 Суёт нам скомканную сдачу

 В одну из пьяных бледных рук,

 Как пью, закусываю, плачу –

 Чего-то вспомнилось мне вдруг…

 

7

***

Как будто раньше листьев не бывало

 В те осени – красивей и желтей,

 Когда окно соседка открывала,

 По именам звала своих детей.

 

 И облака – как сахарная вата,

 Из липких рук не улетали ввысь,

 Теперь плывут, как будто виновато,

 Мгновенью не сказав «остановись…»

 

8

***

Как была хороша, будто вишня в цвету,

 Эта девушка, что с нею сталось?

 

 Словно под руку вместе себе на беду

 Мы уходим в счастливую старость.

 

 Обречённо дрожит на ветру кипарис,

 Воду пьёт чёрный дрозд дождевую.

 

 И поют мертвецы Паганини «Каприс

 № 24». Вживую.

 

9

***

Тебя состарит вермут прошлых лет,

 Огниво одиночества в кармане,

 Желание дождя и сигарет,

 Красотка в чёрной шляпке от Армани,

 Шарманщик с обезьянкой в городке

 Простых побед и горьких сожалений,

 Как будто капля пота на виске,

 Ползущая по щучьему веленью…

 

10

***

Я ничего не знал о темноте,

 Лишь растворялся в ней. Теперь иначе.

 Там люди ждут, которые не те,

 Когда их теми кто-нибудь назначит.

 

 Как будто за невидимой чертой,

 Где у вопросов есть свои ответы,

 Я перепуган этой темнотой.

 И спать ложусь, не выключая света.

 

 

=====================================

ФИНАЛИСТ  КОНКУРСА  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2017 года

Вадим  Седов (г. Москва)

 

 

1  СТАРЫЕ ДЕВЫ. 1970.

 

«Не спрашивай. Лучше не спрашивай.» –

Во дворике тесном музейном,

на улице тихой и страшной

над круглым бассейном,

 

две старые девы печальных –

редактор и техник-чертёжник,

ступают, касаясь плечами

под стук каблуков ненадёжных

 

(с хенхелдами, шитыми гладью,

глядящие сухо и гордо,

и слишком нарядные платья

для времени суток и года,

и яркая слишком помада,

и запах духов резковатый).

 

«Сестра моя, больше не надо.

Как ты рисковала,

 

дразня ротозеев проклятых

(шутили, смеялись,

и ясно читалось во взглядах:

«они лесбиянки»,

 

и, явно приезжий, негромко:

«всю жизнь прокрутили динамо» –

о нас, не дождавшихся с фронта

своих лейтенантов.)

 

С жердей обезьяних трапеций,

из сонного транса

нас видящим суммой проекций

на линию, плоскость, пространство,

 

разъяв, расчертив на квадраты,

немыслима в избранной мере

та, полная - общей утраты,

единой потери.

 

И смерть, за углом притаившись

у чёрного хода

следит, как вдвоём, притомившись,

устав от честного народа,

 

мы сгинем, следа не оставив

на каменных плитах,

шагнём в синеву – и растаем

среди дуновений и бликов,

 

среди дуновений и бликов.»

 

 

2  * * *

 

И долог век, да память коротка.

В объятиях Лесного Городка

не прилагая видимых усилий,

расти среди клематисов и лилий.

 

Лет шесть бок о бок с фауною-флорой,

продуктом эволюции которой

являешься, подбив её итог,

как позже, в школе, скажет педагог.

 

Весь бестиарий дедовского Фабра,

в саду, латинских слов абракадабра

(табличками помечены ростки).

И тихо замираешь от тоски,

 

как только солнце тучка закрывает.

Мир меркнет, и заметно холодает.

Сидишь с гусиной кожей на ветру

и лишь тогда возобновишь игру,

когда пространство снова воссияет.

 

В пять лет, будь даже несколько умён,

в запасе недостаточно имён:

повсюду неизвестные предметы.

Едва пять сотен выучишь за лето,

 

как новые отыщутся, едва

взглянул вперёд.  Симптом болезни роста –

способность находить скорее сходства

во внешних формах, нежели слова.

 

Ещё немало вытерпит бумага,

покуда ждёт рождения имаго.

Вновь гусеницей падаешь в траву,

по мере сил овладеваешь слогом,

потом – однажды разрываешь кокон,

и бабочкой уходишь в синеву.

 

 

3  АПТЕКАРСКИЙ САД

 

С незапамятных лет, не запятнанных памятью лет,

чей петляющий след убегает в остзейское лето,

убегает в остзейское лето петляющий след,

и звенит флажолет, и блуждает безумная флейта

 

по тропинкам извилистым в золоте царских садов,

где вишнёвое солнце зелёный ковёр расстелило,

и не стала помехой вкусившим от райских плодов

слишком вялая кровь, слишком чахлая плоть властелина,

 

эта бледная немочь. Бессильны приёмы веществ,

чьи составы вовеки истлеют в аптекарской тайне.

Он боится, взгляни: промелькнул силуэт, и исчез

узкогрудого карлика в тесном суконном кафтане.

 

Утомлённому солнцу готовится дом ледяной,

опустевшие склянки на выброс отправлены с полки.

Ускользающий век, звуковой отразившись волной

от чужих берегов, возле ног оставляет осколки.

 

 

4  ОТЦУ

 

Отправиться к врачу в начале марта

и умереть от третьего инфаркта –

за десять лет простить себе не смог,

что одного из дома отпустили

до самого утра, когда в квартире

раздался оглушительный звонок.

 

Тянули нить неумолимо парки

к больничным корпусам в Филёвском парке,

отмерив день ухода твоего,

когда хранитель-ангел опоздает,

влетит в палату – а постель пуста,

и

дальше, в коридоре – никого.

 

Чем ближе кромка сумрачного леса,

тем больше снега, золота, железа,

тем холоднее ток воздушных масс.

Нас ¬ взрослых, нет – мы дети, только дети,

и мы уйдём, но пусть на этом свете

блаженны будут помнящие нас.

 

Живи себе, устань, да и приляг

под утро Благовещенья, в Филях.

 

 

5  КИТАЙ-ГОРОД

 

Выходными с крыш текло, а на неделе – снегопад.

Так беги, беги, беги, поднявши ворот.

Сверху снег летит и снизу из-под дворничьих лопат.

Чалый табор, чайна-таун, Китай-город.

 

Белизна исподней и́звести, тебя не извести́,

стиснув, свистнуть в тесноту Замоскворечья,

ускользая от повинности на минусе мести,

разбавляя воздух варварскою речью.

 

Станет жарко горожанкам на обшарпанных скамьях

в настроении каком-то чемоданном,

и по пластиковым стопочкам пойдёт гулять коньяк -

чай да сахар, Китай-город, чайна-таун!

 

Хитрованская, хитровская, лихая нищета!

Не считай неверных знаков в узких блёстках.

На себя берёт штурвал китайский лётчик Джао Да

к поднебесью, где пять звёздочек кремлёвских.

 

Ледяная королева прибирает помелом

след, петляющий с пригорка на пригорок

в город-призрак, город-призвук, Трою, Китеж, Вавилон,

город-тайну, чайна-таун, Китай-город.

 

 

6  * * *

 

Вибрации вспыхнувших нервов

вплетаются в поздний рассвет.

Семья молодых инженеров,

воскресное утро в Москве.

 

Два слова – и снова умолкли,

застыв на пороге беды.

(Конечно, бывают размолвки

у них, как у всех молодых,

 

но только и присно и ныне

не стоит об этом при сыне.)

Он чертит, она у плиты

пока просыпаешься ты.

 

Декабрьское солнце, не грея

давно золотит окоём.

Лентяй, поднимайся скорее –

их нужно оставить вдвоём.

 

(Спасибо премудрой натуре,

гасящей житейские бури.)

Брось завтрак, и чай не допей –

беги на коробку, в хоккей.

 

В день зимнего солнцеворота

от этой горчащей любви

беги, и вставай на ворота,

оранжевый мячик лови,

 

скользя и сбивая колени

с ватагой таких же нерях.

Но прежде – застынь на мгновенье,

взгляни, обернувшись в дверях,

 

в тот день, где в потерянном мире

один в опустевшей квартире,

ты жизнь папиросой прожёг –

в дорогу возьми пирожок.

 

 

7  НАСТАВЛЕНИЕ К ФАЛЬСИФИКАЦИИ ЭПОСА

 

Листы нордических форматов.

И по полям

пускаешь скифов и сарматов,

полян, древлян.

 

Посланец злой ли, доброй воли,

хазарский князь, варяжский гость –

всех растворяет это поле.

В его снегах любая кость

к весне становится бела.

Вот только знать бы, где легла.

 

Потомки же, воздев вериги

авраамических религий,

не в силах выбраться из пут,

себе же новые плетут.

 

Им яфетический язык

невнятным слышен отголоском.

На их же - курском ли, орловском,

не до гармоний и музык.

 

На нём одно хожденье гривен

по калитам,

да хлещет, хлещет, хлещет ливень

коней усталых по хребтам.

 

 

8  * * *

 

За несколько минут – из чёрного в алмазах

внезапный переход в глубокий голубой.

Как звали, поминай твоих селеноглазых,

до сумок суставных и гайморовых пазух

изученных тобой.

 

И росчерк ветра кроны рощ, шатая,

кистями окунёт в суглинистую взвесь.

Чем больше их в ночи осталось, ожидая

тебя - остывших звёзд последнего джедая,

тем меньше держит здесь.

 

И белые стволы – как дрожь тяжёлых клавиш

в минойских ордерах Тиринфа и Микен.

Не разбирая слов, и забывая, как бишь

зовут тебя сейчас, в дыму весенних кладбищ

становишься никем.

 

 

 

9  ДЕТСКИЙ МИР

 

Куклу вуду бросила Гертруда.

Под дождём осталась кукла вуду,

спрыгнуть со скамейки не смогла,

просидела час без кукловода –

вся деревня в корчах полегла.

 

Не жалей о наведённой порче.

Порча схлынет. Прекратятся корчи.

Стихнет боль за несколько минут.

Только пусть они потом уйдут.

 

В сердце Дикси, Новом Орлеане,

никакому Дону Корлеоне

детский мир не захватить никак.

Днём и ночью пляшут арлекины,

пляшут арлекины в тростниках.

 

Кукла вуду пусть лежит. Не трогай.

Мы пройдём – и не заметят нас.

Люди зря рисуют смерть двуногой:

у неё ни ног, ни рук, ни глаз.

 

В травяном зелёном самолёте

мы с утра отправимся в полёт.

Попусту мечтает злая тётя,

как тебя задушит и убьёт.

 

Так и уплывём, навеки вместе,

по воздушной ласковой волне.

Слышишь ли? – Тростник выводит песню:

«Небо, небо, небо, небо, не...»?

 

 

10  WISSEN  IST  MACHT

 

Дети в школу собирались.

Марк Наташе нёс портфель.

Точность! Точность über alles!

Über alles in der Welt!

 

Фройляйн Рая, фрау Ада –

всяка будет к нам строга.

Всё, что нам сегодня надо –

это знать язык врага!

 

Свист картечи, рёв шрапнели!

К смертной схватке двух систем

Гоголь выдал нам шинели,

Чехов ружья снял со стен!

 

Дверь, распахнутая настежь.

Мы заходим в чистый класс.

O, jawohl! Das ist fantastisch!

Зуб за зуб! Не в бровь, а в глаз!

 

Солнце светит в чистом небе!

Не по нам звонит звонок!

Neue Liebe! Neues Leben!

Новый мир у наших ног!

 

 

=====================================

ФИНАЛИСТ  КОНКУРСА  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2017 года

Вадим  Смоляк  (г. Санкт-Петербург)

 

 

***

 

Ленинградское лето — ведь это ошибка, описка,

Опечатка на карте сплетенных клубком изотерм!

Начинается тихо оно — с комариного писка,

С аромата сирени на Марсовом поле. Затем,

 

То жару нагоняя удушливым невским сирокко,

То грозой разрезая лоскутное сборище крыш,

Пролетает. И Летним ты снова бредешь одиноко

И пожухлой листвой, как оберткой в театре, шуршишь.

 

 

вороненок

 

Ночью сквозь морок бессонный

и какофонию капель

вдруг мне почудилось словно

кто-то под окнами плачет

тихо едва различимо

слышится мамочка мама

 

сердце от страха немея

билось на слабую долю

в шлепанцах вниз по ступеням

прыгал хватая руками

тьму и в траве под березой

я увидал вороненка

 

в бусинках глаз его черных

плыли полынные слезы

клюв беспорядочно щелкал

горло дрожало нелепо

каркать еще не умея

слово оно выводило

 

точно дитя человечье

сызмальства чуждое речи

часто бормочет лепечет

произнося ненароком

на умиление нянькам

звуки животного мира

 

если бы в сумрачной роще

вдруг очутился ребенок

то неужели бы ночью

тоненький голос услышав

не встрепенулась бы птица

и не укрыла крылами

 

и не звала упоенно

мать потерявшую разум

так я сидел с вороненком

кутал несчастного пледом

плакал и что было силы

каркал в осеннюю морось

 

 

федора

 

в разгаре шального лета

девятого термидора

ножами от винегрета

распята была Федора

 

слепые глаза старухи

потупились виновато

держали ее за руки

четыре стальных ухвата

 

трубили победу рюмки

и в чаче купались чашки

на тряпки делили юбки

терзали на флаг рубашки

 

топор говорил опоркам

не кровь на полу а свекла

глядели соседи в окна

дышал самовар на стекла

 

когда же нутро комода

гроза сотрясла под утро

у кухонного народа

похмелье пропало будто

 

бежали ножи отсюда

салфетки сбивались в стайки

от страха суда посуда

металась вокруг хозяйки

 

стаканы настой женьшеня

вливали Федоре в ноздри

в надежде на воскрешенье

но все оказалось поздно…

 

 

***

 

она сказала

посмотри на себя мелюзга

штаны на резинке

в кармане лузга

на физкультуре ты самый низенький

а я люблю Учителя Физики

мы не можем

Быть Вместе

 

прошло Время

умноженное на

Силу и Мощность

Работу и Напряжение

деленное на

Страх и Потери

Слезы и Расставания

и вновь умноженное на

Силу

 

наступила старость

и кроме Сопротивления

у нее ничего не осталось

а я стал Учителем Физики

Из Мести

 

 

адам

 

С той поры, как Бог со́здал Еву в упрек Лилит,

У Адама дергает слева и бок болит.

В кипарисовых рощах, бродит он, обнажен,

И, по-тихому, ропщет, вроде, на выбор жен:

«Командир! Без обид, чего там… — бубнит смеясь,

В гости к Еве заходит черт, он на вид — змея-с!

Подарили Вы море, горы и в небе бра,

И фемину, что мне покорна, взамен ребра.

Но скажу я Вам, Боже, рожу свою воздев,

Мне гораздо дороже общество юных стерв.

Эту страсть не отбили розги, псалмы и бром.

Возвращайте, как было, Бог с ним, с моим ребром».

 

 

провода

 

Мне в детстве снились провода,

Что по небу, как реки,

Уносят воды в никуда

Отсюда и навеки.

 

И, словно маленький снеток,

От блинной до пельменной

По проводам струится ток

Пугливый, переменный.

 

 

***

 

Над Стокгольмом сгущаются сумерки

смолкают птицы и экскурсанты

Свантесоны умерли

остался один Сванте

 

старый Сванте Свантесон

лезет на крышу с вантузом

который средь равных прочих

напоминает ему колокольчик

 

говорила дикторша бибиси

что из-за ошибки ИЛСа

друг не выпустил оба шасси

и при посадке разбился

 

новости постоянно врут,

не стоят ломаного эре

выключил радио вот и тут

Сванте дикторше не поверил

 

вверх!

первый второй четвертый

Сванте наткнулся на что-то твердое

нос расквасил себе до юшки

старуха жива и готовит плюшки

 

и будет готовить в аду

она приглашает Сванте

он кивает в ответ: приду

старая ду

ра! она смеется: а сам-то?

 

Сванте совсем седой

пятый шестой седьмой…

 

садится на лестничной клетке

забыл зачем и куда

над ним потешались детки

Сванте —

ватная голова

Сванте — старый (ч)удак

но это всего однажды…

вспомнил важное!

восьмой девятый чердак

 

сколько счастливых дней

пролетели секунды будто

прошлое с крыши видней

а настоящее мутно

 

встает на краешек смотрит вниз

горят мигалки гудит сирена

тянется стариковский каприз

до появления Свена

 

пожарная рация вздрогнула зуммером

отбой центральная ложный вызов

опять старый Сванте на крышу вылез

нет пока что не умер он

 

широкоплечий трудяга Свен

берет старика на руки

и словно младенца с горящих стен

несет до пожарной люльки

 

тихо шепчет он Сванте: привет Малыш!

Зачем же ты убежал на крышу

отчего в колокольчик не позвонишь

я не глухой я тебя услышу….

 

старик встрепенулся

от вечных льдин

окинул Свена разумным взглядом

потряс колокольчиком «динь динь динь»

Карлсон вернулся!

Он жив! Он рядом!

 

 

к деве

 

больше не проведете меня на мякине

не раните фразами сердце мне

либо пускаете в зону бикини

либо уйду к Розалии Герцевне

 

хватит с меня музеев и ужинов

довольно терпел унижения

шея моя до мозолей натружена

пальцы натерты до жжения

 

у меня имеется банковский счет

ежедневно тающий дабы

заслужить уважение и почет

капризной и взбалмошной бабы

 

будто ни к городу, ни к селу я —

кроме смазливого личика

ни воздушного поцелуя

ни спущенной лямки лифчика

 

у кровати — карликовое деревце

на платьице рюхи, батик

хватит краля выделываться!

выпендриваться говорю хватит!

 

стою у окна в голубой пижаме

купленной по случаю на вокзале

спро́сите, куда это я уезжаю?

да мало ли в России Розалий!

 

 

сыну

 

Старые догмы избиты, низвергнуты,

Скошены, будто жнивьё.

Истины нету на донышке вермута,

Нету и выше её.

 

Все аттестаты Отсталости, Зрелости,

Совести, Чести, Ума —

Есть эфемерные, мнимые ценности —

Передвижная тюрьма.

 

В страстной любви и в предательстве я́говом

Столько же правды, сынок,

Сколько в ногах наберется у всякого

Или, точней, между ног.

 

Всё изменяется, всё измеряется,

Звонкой монетой звеня,

Строится клином и к небу вздымается,

Сердце забрав из меня.

 

Трасса от первого вешнего листика

И до опавших осин —

Это не истина. Это баллистика.

Не подставляйся, мой сын!

 

 

***

 

Когда бы не был мил я небу

И веселился на потребу,

По мановению вельмож,

И был везде без мыла вхож,

 

То, раболепие питая,

Сверкал бы в перьях из Китая

И, на лету серсо ловя,

Свистал бы трели соловья.

 

Но мил я небу. И поныне

Хлебаю зелья из полыни.

Душа, как чистая скрижаль,

Чужда продажности!

А жаль…

 

 

=====================================

ФИНАЛИСТ  КОНКУРСА  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2017 Любовь  Колесник (г. Ржев)

 

1.

 

Иду фотографировать насосы.

Ворота цеха выдыхают пар.

Начальник мят с утра и стоеросов -

ворчит, что КТУ - не божий дар,

и мы в конторе жизни не видали,

не нюхали тосол и креозот,

а то, что мне хороший фотик дали -

так дуракам, как водится, везет.

Киваю молча, щелкаю затвором

на брак железа и людскую тьму.

Тьма ширится. Нас подытожат скоро

по метрике, неведомой ему.

Я знаю точно: будет ближе к раю

не тот, кто сделал план по корпусам,

не он, не я, не труд, идущий к маю,

но белый пар, летящий к небесам.

 

 

2.

 

И. П.

Завод - не в смысле предприятие,

а натяжение пружин.

Одно недолгое объятие –

и разойдемся, побежим,

похмельные; не будет тропиков,

размытый город лег в тенях,

а ты не думай, сколько пропито

в моментах, людях, трудоднях,

и, затыкая губы горлышком

незрячим донцем к небесам,

запей горючей хиной горюшко -

то, из которого ты сам:

работа, сон, мероприятия,

башка, конечности, живот,

завод - не в смысле предприятие,

а в смысле - кончился завод.

 

 

3.

Сидишь и пишешь пьяный,

рабочий день гудит,

из труб летят туманы,

и Дух меж них летит,

невидимый и вечный,

легчайший и пустой,

Он в теле человечьем

покинут на постой.

Оставившие пробы

на сталях всех мастей,

идут рядами робы,

одетые в людей.

Лишь ты и водка-дура,

промзона в серебре.

"Придет шарманщик хмурый,

заплачет во дворе".

 

 

4.

 

За элеватором экватор -

приехали, дороги нет.

Плывет небесная минвата,

шевелится фонарный свет

от зло кусающего зюйда,

который дом труба шатал.

Никто не денется отсюда -

закрыт базар, забыт вокзал.

И только песня, песня, песня

унылой зимней мошкарой

летит безвесная по весям

и образовывает рой.

Несчитанные, без причины,

без окончаний и начал,

мы все ее звучаньем мчимы,

послушны гаечным ключам.

Отраву пей, забудь отраду,

трудись, рождая дур от дур.

Иди пинать свою балладу

о злую поросль арматур.

 

 

5.

 

На мосту через Далбайку,

около Култук-Монды

остановим таратайку,

желтой зачерпнем воды.

Полу-стынет полустанок,

путь из нечто в никуда.

Зачерпнем, но пить не станем -

это мертвая вода,

притаившая заразу.

Стынет битум на лице.

Дохлый номер - строить трассу

в точку Бэ из точки Цэ.

На мосту через Далбайку

Только мертвых ставить в ряд,

мертвых с косами, чтоб в байку

вплел их друг степей бурят.

Горько волк за горкой плачет

По стране СССР.

Слышишь? По асфальту скачет

ослепительный Гэсар.

 

 

6.

Ф. Ч.

Не заржавеет, не окислится,

не коррозирует за мной.

Лиственница стоит как виселица,

мотив качается блатной,

и гроба железобетонного

нетленен паралеллограмм.

Далекий гул станка стотонного

велит принять на грудь сто грамм,

не слушать музу заунывную

себя не вкалывать в цеха

и деятельность безотрывную

забросить к черту в потроха.

Не горбиться и не сутулиться,

суть не разменивать на медь.

Смотреть на лиственницу, улицу

и не ржаветь. И не ржаветь.

 

 

7.

 

бодается с камнем заступ

по доскам идет бычок

осина кивает насту

веревка влечет сучок

 

на веки клади полтинник

с инфляцией не шути

прохладно но не противно

ступай заступай иди

 

ты правильный вечный мертвый

скорее кусай дружок

застыший сырой и твердый

ваганьковский пирожок

 

 

8.

 

Наступает труба. Заводская труба наступает

перекошенной тенью на серый щербатый асфальт.

Я куда-то иду – видно, что-то опять искупаю –

за колонной рабочих, услышавших гаммельнских альт

 

трудового гудка; и я встроилась в клин темно-серый,

что спешит к эпицентру привычных забот и хлопот.

От холодной ладони окалиной пахнет и серой,

на брезенте спецовки мазки - отработка и пот:

 

незатейлива мертвопись. Не торопись, успеваем.

Тараторивший ротор не ропщет, стоит и молчит.

Мы хотели труда – и растоптаны миром и маем,

и от счастья утеряны все разводные ключи.

 

Оцинковано небо, в котором никто нас не любит.

Выполнение плана, внутривидовая борьба…

По пути с проходной из себя выходящие люди,

долгий дым и труба.

Ведь она наступает - труба.

 

 

9.

 

С утра в эфире марганец горчит,

исходит паром утлая теплушка.

Окоченев от холода, торчит

трава, как металлическая стружка.

 

С трубы кирпичной сплюнутый, с губы

дым улетает слиться с облаками.

Я собираю лом своей судьбы:

на месте сердца абразивный камень

 

в спецовке тело, в голове кредит,

свобода в частоколе обрешеток.

И асинхронный двигатель гудит

усталой медью раненых обмоток.

 

10.

 

Продолжайте движение прямо

через двести и через пятьсот.

Маму моет сияющий Рама –

чисто вымоет, но не спасёт.

Маргариновый мой, говоримый!

Я других земляничных полей,

где летят над людьми херувимы

гореглазых монголов смуглей.

Где слова не сдаются без боя

и, покуда никто не умрет,

глядя в белое и голубое,

продолжайте движенье вперёд -

вслед за мной, кто горяч и подкован

и взрывает поля и леса,

где несёт сатана Михалкова

в багровеющие небеса.

 

 

=====================================

ФИНАЛИСТ  КОНКУРСА  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2017 года

Алексей Остудин (г. Казань). – лидер полуфинала!

 

1.

Вишнёвый сайт

 

У сквозняка пятёрка по труду,

листает солнце бабочек в саду,

где, растолкав траву, столпились лужи.

Пора, убереги тебя Господь —

пистоны ржавым циркулем колоть,

пить молоко и двигаться упруже.

 

Неделю сердце скачет, как масай,

открылся и завис вишнёвый сайт,

и выставлена в форточку «спидола»,

чтобы лопух от музыки опух,

вот-вот июнь, и тополиный пух

посыпан молью крупного помола.

 

Ночной грозы огрызок — ля бемоль,

и хорошо, что гром не ел фасоль,

всё навевает некую истому.

Любимая, мне целоваться лень,

планету вертит цирковой тюлень,

давай, сегодня будем по-другому,

 

нам с вечера мерещится еда,

лежим, оголены, как провода,

вот случай проявить ещё отвагу —

я твой герой, атилла, муэдзин,

но, если соберёшься в магазин,

обижусь и пожалуюсь в Гаагу.

 

 

2.

Сезон охоты

 

На фреске осина прозрачная тянет в зенит

предплечье, достойное кисти вечернего Джотто…

Заквакал мобильник — царевна лягушка звонит,

но шкурку спалили, и застило пеплом болото.

 

А ты очень занят, ты занят мытьём сапога

в молочной реке, ковыряя в заевшем замочке.

Везёт дураку — превратились в кисель берега,

а после кумышки — братание с выпью на кочке.

 

Последняя радуга в капище точит рога,

навстречу зиме и печёному небу с востока,

что пышет изнанкой малинового пирога,

в тяжёлом пару от прокисшего лунного сока.

 

На утренней тяге — спокоен, удачлив и добр —

где сучья хрустят, как сургуч на конверте, положим,

камыш заржавевший окинь перископами кобр,

свинцовую дробь на взлетевшую утку помножив.

 

Фарфоровый воздух расколет китайский  князёк,

индусский Бхайрава, усатый начальник с портрета,

когда в этой сказке тебе, наконец, повезёт,

и битая дичь не останется в облаке где-то.

 

 

3.

Бабье лето

 

Сентябрьский дождь пришёлся ко двору,

где в лужах пузыри от упаковки.

Полковнику не пишет дочка ру,

не шлёт приветы тёща из Каховки.

 

Глядишь вокруг с улыбкой знатока:

жара, порой, нормальное явление —

стеклянный муравейник кипятка

впивается в зелёные колени —

 

ну сколько можно пачкаться траве,

где чаща мухомором конопата,

где с кисточками белка в голове

летит в дупло, ручная, как граната.

 

Скрипя, открылся бархатный сезам —

гребут пловцы с заплывшими глазами

от берега, ударив по газам,

кривляются, как будто их связали.

 

Задев ногой попутного кита,

на финише подашься в антиподы.

Нить горизонта режет угол рта —

пусть заживает долго, до развода.

 

 

4.

Бразилия

 

Ты скажешь, ветреная Геба, опять весна шнурует кеды.

За яд и свежий вид люблю гюрзу в начале мая,

когда шипит из-под трамвая и цапнуть норовит,

 

как будто там, у этой змейки, стакан «ситро» за три копейки,

а я, объелся груш, хочу дойти до самой сути —

глядь, изобрёл уже компьютер какой-нибудь Лелюш.

 

Довольно небо пить из лужи, попал в просак — куда уж туже,

но опыт приобрёл, теперь мне с тумбочки влюблённо

подмигивает «Нота» моно и фосфорный орёл.

 

По небу, ухмыляясь пряно, проносит тучу, как барана,

проекция Христа. И нам бы порадеть за веру,

приехать в Рио-де-Жанейру, сорваться, как с куста.

 

Пока мы долго отступали, досадно было, боя ждали,

ворчали старики: «Где бинго, князь, за наше иго?

Мы ждали Олимпийских, Игорь, такие дураки,

 

трубили в золотые роги, что получается, в итоге —

ногой в ночной горшок!» Поверь, чем карму держишь шире,

тем больше беспорядка в мире, и вот такой стишок.

 

 

5.

Студентка

 

В троллейбусе доехали не скоро,

она в шершавых стёклах золотых

протаивала пальцами узоры

щекотные, как буквы для слепых.

 

Бежали через двор, большой и зябкий,

когда из сумки выскользнула вдруг

жестянка леденцов — такая взятка,

чтоб из общаги выкурить подруг.

 

Обкусывали с варежек ледышки,

мигал на подоконнике утюг.

Такая вот любовная интрижка,

а не роман какой-нибудь виктюк.

 

 

6.

Поезд на Чаттанугу

 

Порой таких чудес нароешь в инстаграме,

Чукотка в сентябре, какой-нибудь Прованс —

как хорошо не пить в России вечерами

компот, по три часа разглядывая вас.

 

Олени разбрелись по солнечному кругу,

вокруг горят снега, начищены, как медь

корнета-а-пистон в пути на Чаттанугу,

но не спешит чу-чу ломать свою комедь.

 

На волю из штанов не сыплются опилки,

погода не ведёт незримую войну —

дрожит локомотив, как огурец на вилке,

блестящий и проклёпанный во всю длину,

 

его вдохнёт тоннель, чтоб притереться вкратце —

мурлычет, словно кот, очередной перрон.

Надумал старый дуб к рябине перебраться —

пыхтит, пока щелбан не выпишет тромбон.

 

Возник не он один, раздухарясь без нужды.

Вон девушка едва видна сквозь лёгкий джаз —

вдруг кто-то на ходу протянет хобот дружбы,

лысеющим хвостом за поручни держась.

 

 

7.

Ностальгия

 

Великую империю поправ —

в развале поучаствовал невольно —

по полной оторвался, как рукав,

а счастья нет - но есть покой и «volvo».

 

Пока свистком размахивает рак,

и лебедь не найдёт свои балетки,

и щука подо льдом тоскует, как

потерянная варежка на ветке,

 

не выйти из зверинца сразу вон —

дверная накосячила цепочка.

Понравится какой-нибудь смартфон,

подумаешь — прощай, вторая почка,

 

наверно, проще кинуться с моста,

рискуя на корягу напороться,

но остаются светлые места

от пятновыводителя на солнце,

 

пока воспринимаешь без помех

отчизны необъятные просторы,

где столько женских тел сосками вверх,

что постоянно тянет в эти горы.

 

 

8.

На перроне

      

«здесь будет город-сад» Маяковский

Не машет май в саду руками тёплыми.

Пришла беда в наш маленький кишлак -

Опять зима, и вата между стёклами,

мороз не устаканится никак.

 

Разбрызганных созвездий какофония,

и тьма почти библейская уже,

один кукую на зелёном фоне я,

окрестности застряли в монтаже.

 

Добра ко мне природа, как буфетчица,

обиделась, но сдачи не даёт.

Закат ангиной болен и не лечится -

смотри, какое зарево ревёт.

 

Вот собрались на станции засранцы и

сухой мороз клюют, как чистый спирт -

им не уйти вовек из авиации,

их за ошибки  Родина простит,

 

мне с ними ворошить ещё историю,

где стыд сплошной и лампочки osram.

Но свой коллайдер всё-таки дострою я,

вот так и передай своим послам.

 

 

9.

Верхом на ведре

 

У мороза неправильный прикус,

по периметру ярь самоварная -

через форточку выкусит фикус

и, прощай, хромосома непарная.

 

Ну, а ты, возжелавший покоя,

чуть не стал у подъезда заикою -

козырёк бит сосулькой пиковой,

за попытку с погодой заигрывать.

 

Вот и косишься в зеркало странно,

загадав, что под каску наденешь ты -

ты ещё заживёшь, словно рана,

чтоб не плакали ивы и денежки,

 

чтоб глядеться в размытые лица

разбираясь, кто мыкает горюшко,

или, наоборот — не постится,

размовляется мойвой и корюшкой,

 

все, короче, кто влезет в охапку,

потерявшие нюх, и здоровые,

обязательно куфайте Кафку,

если кончатся фыфки кедровые.

 

 

10.

Первый снег

 

Приятно размечтаться о весне,

когда в ноздрях мороз, как газировка.

Идёт троллейбус в чеховском пенсне -

болтается шнурок на остановках.

 

Дверной гармошки пшикающий пресс

попал под дых и вытолкнул любезно.

Вокруг не снег, заправский майонез —

скользишь на полусогнутых к подъезду.

 

В подвале дома дышит Сырдарья,

чугунный лифт живёт в режиме авто.

По телеку, в шлепках от комарья,

сосут зубную пасту космонавты.

 

И кажется, сто лет тебе под гимн

прикуривать от газовой горелки,

и клясться, что соседям дорогим,

по-прежнему, свой в доску для разделки.

 

 

=====================================

ФИНАЛИСТ  КОНКУРСА  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2017 года

Надя Делаланд  (г. Москва)

 

 

***

 

поезд поезд скоро ли я тронусь

что там ест похрустывая Хронос

где-то на границе с темнотой

плачут дети жалобно и громко

что же я как мне спасти ребенка

каждого кого окрикнуть стой

ой-ёй-ёй охотники и зайцы

раз два три увы не хватит пальцев

сосчитать грядущих мертвецов

у тебя щека в молочной каше

не умри женился бы на Маше

Вере с Петей сделался отцом

не стреляй у мальчика Миколы

скрипка он идет домой из школы

повторяя мысленно стихи

Пушкина все взрослые остались

теми же и даже тетя Стася

добрая и нет вообще плохих

положи на тумбу пистолетик

посиди немного в туалете

никого не следует убить

луковое горе наказанье

я же десять раз уже сказала

выбрось пульки постарайся быть

 

 

***

 

Туман спадает…я его надеваю, а он спадает…

Не мешайте мне спать…

Что же дальше?

 

В детстве я протягивала лицо

маме и говорила: «Поцелуй

старую птицу».

Мама смеялась: «Какая ж ты старая?»

И целовала.

 

Теперь я иду, бормоча себе:

«Старая птица»

И отвечая: «Какая ж ты птица?»

 

Никто меня не поцелует.

 

 

***

 

Лесов таинственный осень

резной прозрачный сухостойный

дыши листвой не окосей

от столька

 

Но запах втеплится в нору

между корою и грибами

ляг на живот его берут

губами

 

Там пушкин спит и тютчев спит

и мандельштам иосип бродский

заснул устав бороться с ним

устал бороться

 

Роняют руки свет несут

прозрачнеют и снега просят

и держат держат на весу

осенью осень

 

 

***

 

Ляжешь, бывало, днем, до того устанешь,

под двумя одеялами и под тремя котами,

на большом сквозняке закрывая правое ухо,

так и спишь – то девочка, то старуха.

За окном дожди умножают собою жалость

вон того листа и медленно окружают

бомжеватый дом, в котором ты засыпаешь

под тремя одеялами и четырьмя котами.

И когда последний лист упадет на землю,

разойдутся все прохожие ротозеи,

под пятью одеялами и десятью котами

ты заснешь так сильно, что спать уже перестанешь.

 

 

***

 

Бог не старик, он – лялечка, малыш,

он так старался, сочиняя пчелок.

Смотри, как хвойный ежик непричесан,

как черноглаза крошечная мышь…

 

Но взрослые скучны, нетерпеливы,

рассеяны и злы, им невдомек,

какое счастье этот мотылек,

кружащийся над зреющею сливой.

 

И почему он должен слушать их,

когда его за облако не хвалят?

…Ну что же ты? Как мне тебя обнять-то?

всех вас троих…

 

 

***

 

Багульник зацвел фиолетовым светом

и вот иномирен теперь и лучист

кварцует всю кухню и пахнет бессмертно

весенним осенним дрожаньем свечи

багульник какой ты багульник какой ты

багульник багульник (как ты щегловит)

цвести очень больно ужасно спокойно

и ваза прозрачна и тоже болит

ведь ты не багульник конечно ты выход

сквозь это свечение в самую глубь

роение атомов собственный выдох

цветущими ветками взорвана грудь

 

 

***

 

перестану узнавать

кто зашел в мою палату

лица станут как заплаты

и когда влетит пернатый

ангел с клювом виноватым

ляжет рядом на кровать

грустный маленький горбатый

я возьму его с кровати

колыбельно напевая

чтобы ртом своим кровавым

навсегда поцеловать

и когда окно погаснет

и остынет

отпусти и не ругай нас

и прости нас

видишь крыльями свистим

над проводами

проводи нас отпусти

нас не ругай нас

над дорогою над рощею над речкой

облаками освещенными сквозь пальцы

не владея больше мимикой и речью

машем крыльями тебе смеемся плачем

 

 

***

 

Слава Тебе, показавшему мне свет,

воду, траву, сороку, луну, снег,

небо любого цвета, детей, дни

оны, трамвай, который идет в них,

 

книги, дороги, парки, листву, смех

мамы, кота  и рыжий его мех,

гулкий колодец, поезд, стихи, дверь,

чтобы одна я, чтобы меня не две,

 

осень, весну, рожденье и, да, смерть,

радость дышать, наважденье вообще – петь,

вишню в цвету, Пастернака, латынь, мох

северной стороны, росомах, блох,

 

шторы, камин и танец его огня,

старость, носок на спицах, покой, меня.

 

 

***

 

хочу быть крепкой старухой

сухощавой девяностолетней бабкой

благословляющей Бога

сходившей утром к колодцу

сварившей правнуку каши

прилегшей вздремнуть на лежанку…

на окнах сквозняк ловит ситец

весна задыхается в небе

мурлыкает кошка под боком

старушечьим мертвым но добрым

 

 

***

 

За это время я успела

родить детей,

привыкнуть к своему лицу,

понять, что душераздирающая жалость –

единственная верная любовь,

узреть, что я беспомощна,

что Бог нас не оставит,

но и не поможет

взойти на этот холм, откуда свет

всё сделает понятным и прощенным.

Не много,

но надежда остается,

и радость происходит

и дышать,

и всякое дыханье…

 

 

=====================================

ФИНАЛИСТ  КОНКУРСА  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2017 года

Юлия   Крылова  (г. Тверь)

 

#####

 

Мы плавали в окне второго этажа -

жара стояла в середине спальни,

светилась люстра облаком хрустальным,

я ела яблоко с широкого ножа.

 

Как люди первые, не видя наготы,

мешали жить соседям и пельмени.

На подоконнике под пеплом от пэлмэла

цвели фиалки или ноготки.

 

На внешний мир щетинившись щекой,

ты льнул к глазку и в предрассветной дрёме

шептал, что кроме бога в этом доме

нет никого, кто б нарушал покой.

 

Я гладила белеющий живот

и знала - рай внутри меня потерян.

Без воздуха не двигались портьеры

и гнили яблоки - был урожайный год.

 

 

#####

 

качается ветка пустеющего метро

в метре от нас асфальт предают земле

и ты предаёшь меня своё сломанное ребро

и надеешься что забудется всё к зиме

что снежком занесёт и снова ты белый лист

перед богом нагой перед собою чист

 

тогда расцветет зеленеющий светофор

и в новую жизнь в широкополом потом

ты будешь лететь словно в оконный створ

самолетиком или смятым уже комком

и слушать как птичка на ветке делает чик-чирик

и слышать как гордо звучит

человек

человек

черновик

 

 

#####

 

потому что зима и радужка голубая

замерзает в солоноватый лёд

небо покрытое перистыми голубями

надвое делит взлетающий самолёт

и морозец трещит и трещинки уползают

вдоль по Невской губе в залив

хлопну как дверью замершими глазами

и оборву мотив

 

 

#####

 

В животе распускается каменный алый цветок

и крик-мотылёк летит вкруг больничной лампы,

крутит петлю, попадает в воздушные ямбы

и ловится акушеркой в пелёночно-белый сачок;

на часок или два наступает Всемирный молчок

и молочные реки бьются в кисельную дамбу -

бережок утоптаешь теперь у сонливой реки,

тянешь время, коляску, да материнскую лямку

в ожиданьи малиновой тучки с небесной манкой,

за вареньем скрывающую комки.

 

 

#####

 

Мальчик трехлетний вглядывается в даль -

там ангел на люстре показывает эмаль,

и свет отраженный ярче стоваттного нимба;

он с цветочных плафонов смахивает пыльцу,

говорит: "мой мальчик, ты нужен сейчас отцу -

ты встретился с ним бы.

 

Он сидит на конечной, строен и седовлас,

семейный альбом листает - иконостас -

до конца доходит и начинает по-новой".

Мальчик крутит во рту карамельное "о" -

"тец" хрустит на зубах раскусаным леденцом -

и глотает новое слово.

 

 

######

 

Ржев опадал проржавленной листвой

и кладбище окалиной темнело -

там на окраине меж делом или телом

смерть ветерок гонял по мостовой.

 

Там, перейдя калиновый мосток,

для мертвых приносили хризантемы,

Христову воду пили, лишь за тем мы

чтобы не чувствовать венозный холодок.

 

День выходной потратив на две трети

на лавочке под карамельный хруст,

смотрели в вечер, так как смотрят дети,

но он был пуст.

 

 

#####

 

к одиноким в окно стучатся одни дожди;

доверившись рифме, ты говоришь дождись,

кончится дождь скорее чем человек,

но любовную лодку лучше назвать ковчег,

и без пары идти, но на коньячных парах

до конечной, до края, где музыка делает Бах.

И пока черный ворон вьётся над головой

улетает голубка в океан голубой.

 

 

#####

 

Выцветает на солнце чёрная полоса -

посерело вокруг вывешенным бельём.

Закрываешь глаза всего-то на полчаса -

двор зарастает одуванчиками и быльем.

 

Треплются сплетни на языке старух -

портится жизнь, оставленная на потом.

Это не свет где-то внутри потух -

это зрачки ты затемнил стеклом.

 

После полудня загаром ложится лень -

жарко лежать с кем-то ещё вдвоём.

Бог тебя оставляет в июльский день,

чтобы пойти рыбачить на водоём.

 

 

#####

 

                          For J.

долгая пауза и время уложено в дольник

ты уложен в постель и ритм создаёшь тишине

ударяешь по клавишам но отправляешь только

апельсиновый смайлик в языковое вовне

 

там где радиоволны бьются об изголовье

и в изгибе лэптопа брезжит рассвет лучевой

сново слово в начале и кажется слово любовью

и более в новом мире не разглядеть ничего

 

белой пеной подушка - взбиваешь подушку руками

речь на кончиках пальцев и льётся из рукава

ты собрал и кидаешь в море прибрежные камни

и веришь что существуют выученные слова

 

а потом обернёшься и солнца слепые осколки

брызнут соком в глаза и горькая доля твоя

сладкой станет на вкус как апельсинная долька

и проглотишь её о чем-то ещё говоря

 

 

#####

 

Услышишь по осени, как шелестит email,

и клавишным клёкотом кажется коростель -

на птичьем наречии будешь писать отсель,

что в городе на трёх реках ты наконец осел,

где мелкая Тьмака впадает в большую тьму

и в сотовых светлячки загораются по одному,

 

где скрипнет калитка, а, может, земная ось -

и даже не лучше - легче живётся врозь -

вот и лежишь по горло в забыть-траве

и ягодой черноплодной связываешь язык

в узел на памяти - заиндевевший крик -

и зимуешь в глуши - у Бетховена в голове.

 

 

=====================================

ФИНАЛИСТ  КОНКУРСА  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2017 года

Дана   Курская (г. Москва)

 

 

Шкатулка

 

Под снежным шепотом чуть дремлет многоглавый,
За несколько столетий подустав.
И вздрогнет утро за Рогожскою заставой.
На Тихорецкую отправится состав.

Движенье повторяется веками -
Погаснут на Арбате фонари.
Но тут в окне на Коптевской механик
Спасет нас всех, промолвив: «Отомри…»

Казалось бы – зачем мешать земному?
Чем сдержишь ритм пружины городской?
Но снег уже ложится по-иному
На крыши Долгопрудной и Тверской.

Как будто в механической шкатулке
Вдруг сбился стук стальных крученых жил.
И заново змеятся переулки
На карте города, в котором ты не жил.

Ведь механизм отныне неисправен.
Он прав был, эту шалость совершив.
…По Красной площади стремглав идет Гагарин
И повторяет в ужасе: «Я жив!»

 

 

МК-тупик

 

настигающий образ моря
подкожный бойлер
кровь стучит в висках как будто нога в трамплин
пей из глаз моих только юные песни
пой мне
в тишине узнаю - "Ддт", "Наутилус", "Сплин"

их аккорды взлетают в космос,
сбивая звезды
словно ядерный взрыв, обрекающий пустовать
образующий только пропасть
и только пропасть
и из пропасти прорастает диван-кровать

за которой вздымают волны
пустые скалы
на остывших плитах вращает жерло воронка дна
и засасывает сползшее одеяло
снежный путь - начало
и смерть как фонарь видна

зажигалку во мне в этот миг
заслони от ветра
кремень высечет в сумраке молнией злую нить
ты губами из пачки вытянешь сигаретку:
"детка,
слушай, надо это как-нибудь повторить"

 

 

Бабушка моя

 

Существуют мужья, подло обманывающие немолодых жен
Некоторые финансисты ловко подделывают цифры в годовых отчетах.
Современные школьники умудряются затирать двойки
цифровым ластиком в электронных дневниках.
Все брешут кто во что горазд.
Я - чудовищно вру своей бабушке.
- Как ты, Мурзилка? – спрашивает она меня,
наклонив голову вбок как старая канарейка.
И я с идиотской улыбкой ей вру:
- Хорошо.
- А как муж? –
и бабушка щурится, чтобы лучше меня услышать.
И я снова вру с идиотской улыбкой:
- Так любит меня!
Работает эм…замначальником…эм…на заводе.
И бабушка удовлетворена – завод, замначальник, любовь.
- А что там с работой?
- Отлично! С работой отлично!
Я просто купаюсь в купюрах, клиентах, заказах!
- Откладывай в сберкассу! – в бабушке просыпается главный бухгалтер.
Откладывать – это я люблю.
- А как там стихи?
Набираю в легкие побольше воздуха:
- О, замечательно!
Вчера меня публиковал «Новый мир».
Но бабушка хмурится – код не прошел.
Тогда по-другому.
- Недавно звонил Максим Галкин,
просил почитать в «Голубом огоньке».
И бабуля довольно кивает –
уж Галкин ей ясен.
- Легко тебе, Даник?
- Легко!
Мне предельно свободно!
Мне солнечно, радостно, весело!
Все обожают меня!
И бабушка подслеповато глядит на меня как на солнце.
И ей девяносто.
И помнит она через раз.
А завтра я снова приеду и все повторится -
Нучтотамсработой-амужкак-легколивмоскве.
- Бабулик, давай о другом.
Помнишь фильм «Дело было в Пенькове»?
- Не помню.
- А помнишь войну?
- Нет, не помню.
Давай о тебе.
…Все мы врём, насколько позволяет нам наша подлость и нежность.
И я здесь - банальный солдат на топком поле бессмысленной светлой лжи.
Но ведь, если вдуматься, коварная старуха сама меня с детства приучала к вранью.
В ответ на вопрос «Ты всегда будешь рядом?»
Шептала: «Всегда».

 

 

Коррозия

 

Едва лишь месяц выйдет из-за туч,
И вниз протянет свой тоскливый луч,
Позолотив карнизы ржавых крышек,
Как ты проснешься в комнате одна,
И в волосах проступит рыжина,
Как ржавчина, что с каждой ночью ближе.

Ты молишься: «О, хромовый оксид!
Яви мне свою зелень и спаси!
И ниспошли всем свет графитной смазки!
Даруй мне солидоловый покой!»
Но дальний скрежет свалки городской
Напоминает о другой развязке.

Таков удел любого вещества.
И ржавчина, вступив в свои права,
Сухою сукровицей оплетает тело,
Став коркой на оржавленном виске.
Ты воешь в металлической тоске.
Но разве ты не этого хотела?

 

 

Непрощенные

 

Восемнадцать суток не ела и не пила воды.
Не ходила во храм, пряла по-иному пряжу.
Федеральный канал засигналил заставкой «Не ждите беды!»
И страна взволновалась – а что там по радио скажут.

В интернете скандал: папа Римский изрек, что прощают не всех.
Трактовавший небесную твердь призывал к изменению фабул.
…И стояла на шатком балконе, упрямо таращась наверх.
В этот день был разбит объектив телескопа «Хаббл».

Вскоре замерли фабрики. Схлопнули свет маяки.
Банкоматы пищали в ночи: «Ожидайте расплаты!»
…Молча терла виски, когда люди схватили штыки
И толпой непрощенных направились вдруг к Арарату.

И идут к изголовью горы, и сдают никому города.
И за каждый шажок на телах проступает расправа.
…Тихо спустится вниз. Я спрошу: «А меня-то – куда?»
Но она всё молчит. Только крестит нас слева направо.

 

 

Валику

 

Теплый майский закат будет прерван дождем.
Мы с тобою по рельсам куда-то идем.
В рюкзаках наших - хлеб и вода.
И по рельсам не едет беда.

Говоришь: «Не печалься, мой глупенький друг.
Видишь – в светлой траве рыщет маленький жук.
По каким-то жучиным делам.
Так и нам с тобой. Так и нам»

…Эти рельсы уже никуда не ведут.
И закат догорел: я не здесь, ты не тут.
Мы наделали глупеньких дел.
В рюкзаках теплый хлеб зачерствел.
Знаю то, что случилось потом.
Воду пью окровавленным ртом.

Я хотела бы помнить про каждый синяк.
Верить в каждый удар, каждый крик, каждый враг.
Но декабрьское небо дрожит в синеве,
И я помню про рельсы,
Про жук по траве.

 

 

Гроза

 

Они вопрошали: «И с кем, Катерина, ты шлялась всю ночь?»
Они утверждали: «Мы просто хотим помочь!»
Шептали, косясь на Волгу: «Ты только скажи – зачем?»
Отвечала, рыдая: «С Борисом Григоричеееем!»
Они заставляли: «Покайся в своих грехах!»
Крестилась пред каждым – дело, мол, не в стихах.
И сверкала зарница в каждой ее слезе.
«Быть грозе! – говорили они. – Быть грозе!»
Дураки вы, это не та Катерина, это совсем другая.
Эта приехала в Кунцево на трамвае.
На скамейке бульвара сидеть удивительно хорошо.
И ее снимает на камеру сам Меньшов.
И она настоящий директор завода, не просто зам.
И Москва не верит ни грозам, и ни слезам.
И в потоках воды чуть дрожат ее фонари.
«Как я долго искала тебя», - говорит.
И всё смотрит как дура ему в глаза.
…Над Москвою в июле фигашит гроза.

 

 

Булка

 

Небо плечами проверив на прочность,
Мрака громады из боли воздвигнув,
Бездну потрогав минувшею ночью,
Утром шагаешь за булкой с повидлом.

Осень набросила на Подмосковье
Газовый плат с ярким люрексом света.
Все, что во тьме было чертано кровью,
Стало бордовым кустом сухоцвета.

То, что всю ночь в тебе билось и выло,
Разом омылось в берлинской лазури.
Сдобная булка, густое повидло -
Мама такое на даче варила.
Пенка на тазике, помнишь, - глазурью.

...Парень, с тобой поступивший сурово,
Рыцарь твой черный, ушедший за страстью,
Злая подруга, предавшая снова.
Калейдоскоп стекла плавит на части.
Все они в осени этой - для счастья,
Даже пусть ты для чего-то другого.

В старом дворе чуть застыв осторожно,
Ты наслаждаешься светом и тишью.
Через секунду ты сладко простишь их.
Спишешь им то, что их счастье возможно
И без тебя и твоих сложностиший.

И, улыбаясь прозрачным прохожим,
Думаешь - больше не будет обидно.
Каждый зачем-то действительно нужен.
Ты здесь зачем-то действительно тоже.
Может для Бога ты булка с повидлом.

 

 

* * *

 

говорят, ее чувствуют как удар
с чем-то часто путают Божий дар
но ее не спутать в нервов тугой клубок
не сложить как жужелку в коробок

говорят, нависает штормом, бурлит рекой
а у нас февраль в окне и покой
а у нас в духовке брокколи и минтай
- Почитать тебе сказки Пройслера? - Почитай.

говорят... впрочем, пусть себе говорят
пусть у них она словно импульс или разряд
ведь у нас есть тоже своя беда
- Почитать тебе Антокольского? - Никогда!

но когда пора отходить ко сну
я мой смысл обретаю во всю длину
- Приготовить на утро яичницу? - Приготовь.
...если здесь не любовь, тогда что - любовь?

 

 

* * *

 

за гробом нету ни черта
ни ангела с трубою
какие там еще врата
никто от люльки до креста
не свяжется с тобою

прощаться надо навсегда
по вехам и минутам
какого там еще суда
ты ни туда и ни сюда
и никого не ждут там

и только пыльный василек
Растущий за оградой
хоть синий глаз его поблёк
встает безверью поперек
не тронь его
не надо