ПОДБОРКИ ПРИЗЕРОВ И ФИНАЛИСТОВ КОНКУРСА

им. Н.С. ГУМИЛЕВА   «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  2018 ГОДА

 

Яна  Юшина  (Москва)

ПОБЕДИТЕЛЬ 

КОНКУРСА  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2018 года

 

 

За разнотравьем памяти

 

как странно за минуту до расстрела 
упущенное время повзрослело 
и тронулось серебряным умом
над тихой рощей в медном купоросе
утиный вождь прокладывает осень
почувствовав её в себе самом

сезон охоты пуще чем неволи
камыш обводит зеркало кривое
где плещется рябая высота
здесь не слышна заезженная трасса
а тишина похожая на здравствуй
рождается с упавшего листа

ещё сентябрь 
пахнущий грибами
брусникой и сырыми погребами
так словно мы не вышли в города
так будто от земли не отрывались
корнями необузданно свиваясь
склоняясь к колыбелям по родам

за разнотравьем памяти - деревня
ещё разлука не заматерела

не надо
ничего не говори

вразрез с тоской 
обманута собой же
нечаянная верность длится дольше 
на поворот кудрявой головы

 

 

От камина

 

после имени пауза после паузы темнота
я спешу по коридору разговаривает вода
велосипедная камера мотор снято
свято

это план генштаба телефонная трубка мира
я однажды научу тебя прикуривать от камина
осторожно ещё затяжка ещё застёжка 
ждёшь как

голубые бабочки вспыхнув уйдут под купол
ибо точное время мучеников и кукол
половина шестого от сотворения мира
мимо

нам давно четырнадцать или недавно тридцать
поутру в одном из нас умирает птица
чтоб в другом родиться

а когда обнажённая правда уже одета
я не знаю зачем должно продолжаться лето
с сумасшедшими лучшими дерзкими но не с нами
и оно не знает

 

 

Перспектива

 

пока любовь кончается на здец
две крайности ответчик и истец
выкручивают лампочки в парадном
постой не одевай их в имена
настолько сумасшедшая весна
что можно спорить с фотоаппаратом

они за нас
присяжные за них
попросишь звонаря: перезвони
и колокол замрёт на полуслове
с таблеткой от войны под языком
он будет дожидаться высоко
когда птенец проснётся в птицелове

заглядывая Богу в объектив
порой не различаешь перспектив
но чувствуешь: 
наверное успели

а что до них - смеются 
дураки 
узнав как звонко ранят каблуки
бессмертные щербатые ступени

отцы и дети 
птицы и ловцы
необходимость взлётной полосы
предполагает смелость экипажа
у них в запасе белый парашют
и маленький кальян под анашу
и чёрный ящик 
так 
для эпатажа

 

 

Чёртово колесо

 

как легко превращается песня в притон для нот
оттого что тебе не двадцать притом давно
оттого что на взлётно-посадочной полосе
ты бескрыло шевелишься в чёртовом колесе

отгорело прошло устаканилось улеглось 
и любовь не любовь как и злость на себя не злость
а местами ты даже счастлив исподтишка
с проходной маетой разбросанной по стишкам 

с проходной маетой с воспитанной немотой
словно ходишь по замкнутой улице молодой
там шаги остаются на память для никого
и зевает Господь как усталый экскурсовод

надоедливой песни разнашивая мотив
прекрати в себе гадского лирика прекрати

но скрипит по нему непрошеная попса
где-то в ржавом сердце чёртова колеса

 

 

Человек человеку

 

человек человеку волк 
человек человеку vogue 
cosmopolitan и playboy
человек человеку Бог
чтоб носили его с собой

открываю глаза тайга
открываю глаза тонка
а казалась себе скала
отпущу тебя с языка
встрепенутся колокола

и посыплются из башки
позолоченные божки
незаконченные стишки
только руки не обожги

человек человеку мат
человек человеку март
человек человеку мал
покурили и по домам

 

 

Кровь у августа густа

 

кровь у августа густа
и с брусничного куста
капли бережно снимая
осень - баба с кузовком - 
повздыхает ни о ком
желтоглазая
немая

у неё не расспросить
кто за Бога на Руси
или кто за человека
ходит павой по траве
нянчит эхо в подоле
чтобы песню не коверкать

 

 

По незапамятной Тарусе

 

по незапамятной Тарусе
гуляют дряхлые старухи
в последних поисках тепла
в скупом дожде на босу ногу
в своём уме и слава Богу
их бесконечность истекла

стоят у каменной Марины
а Он приходит на смотрины
всё не решаясь выбирать
которой раньше умирать

 

 

Кондуктор курит на подножке

 

кондуктор курит на подножке
такой же рыжий как борян 
рябиновые неотложки
летят к разбитым фонарям

четыре детства по трамваям
и только в пятом по любви
нас со стихами покрывали 
нас со стихами берегли 

в карманах ныло в окна дуло
коньяк не старился никак
а осень красилась как дура
бродила ноги в синяках

и целовались мы хамея
и отражались от стекла
и танцевала саломея
где анька масло разлила

у мироздания в наброске
смотри какие молодцы
светлановские недопёски
неопытные образцы

мы жили по диагонали
звуча открыто налегке
на каждом радиоканале
на каждой радиореке

не усреднённые огранкой
и логикой как таковой
пока ночная петроградка
несла трамвай сороковой

нам снова нечего бояться
нам снова нечего терять
я начинаю повторяться
ты начинаешь повторять

кондуктор курит на подножке
такой же рыжий как борян 
рябиновые неотложки
летят к разбитым фонарям

 

 

Ленинградский синдром

 

вечный турист запускающий дрон
пара таджиков старуха с ведром
вся твоя улица вкратце
непреходящий стокгольмский синдром
только уже ленинградский

в небе свинец а в ногах зеркала
вычисли тангенс шестого угла
чтоб на пяти не прощаться
строчка из блока коньяк из горла
это совсем не про счастье

по вечерам маяки сигарет 
вместе с бронхитом за выслугу лет
в каждом замызганном сквере
осень даёт мерлезонский балет
камень становится зверем

стой не его ли ты кормишь с руки
так что внутри дребезжат позвонки
если приходит под окна
дома где медленно с красной строки
в нас заживают подонки

 

 

Витиеватость кованых перил

 

витиеватость кованых перил

кастрюля для герани и окурков

бегонии не выросли в придурков

но кто-то подоконник побелил

пытаясь снять невидимую бронь

 

в тринадцатой опять стрекочет зингер

а батарее варежки с резинкой

уверенно командуют: огонь!

 

идёт в собес морзяня костылём

васильевского острова сокровищ

почётный сильвер константин петрович

 

другая жизнь поросшая быльём

она тебя не схватит за грудки

не заорёт в лицо: привет пропащий!

другая дверь другой почтовый ящик

другой звонок - и долгие гудки

 

 

==================================================

 

2 МЕСТО  В КОНКУРСЕ  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2018 года

 

Инна  Домрачева  (Екатеринбург)

 

*  *  *

 

С фанерным неприязненным лицом

На саморезах с сорванным шлицом

(Зато, сказала мать, не потеряешь)

Я шла, в холодной варежке флажок,

А в облаках протаивал ожог,

Как будто небо видело тебя лишь.

 

На уличный термометр посмотри,

Мне это небо вызвало «03»,

Глядеть в лицо, наверное, неловко,

Противно и чарующе нельзя,

Когда на нём живут одни глаза,

А остальное спилено ножовкой.

 

 

*  *  *

 

Другим по ведомости роздано —

Твоё к тебе обращено,

Не говори при мне серьёзного,

Я превращу его в смешно.

 

Из безразличного и страшного

Неявно следует ответ,

Что ты имеешь право спрашивать,

Но у меня и слова нет.

 

 

*  *  *

 

Аввакум да Никон, все два — мордвины,

Он не даст соврать, а и то соврём,

У осенней ночи глаза совины

И подбит лес вытертым октябрём.

 

Ничего багрицкого, глушь да зона,

Выл — не приведи, а глядишь, — привёл,

Треплет золотое руно Ясона

Ветер, обрывая листву по ствол.

 

Спирт и чай, плодовые то есть вина,

Дождь стучит кирзой о железный бак,

Покатилась с неба звезда мордвина,

Как сторожевые глаза собак.

 

 

*  *  *

 

Не до цирроза — не прометей,

Клюв хирургически чист и меток,

И ель наводится на метель

Зелёной сеткой скрещённых веток.

 

Ну вот, а ты говоришь — отвёл,

Ломая наст, отзвучала кода,

И лихорадочно пляшет ствол

В дрожащих пальцах у непогоды.

 

Но исполняется приговор,

Декабрь, хмур и сосредоточен,

С коротким щёлканьем «невермор

Стреляет вороном в нёбо ночи.

 

 

*  *  *

 

Обмелевшее прошлое вброд,

Наглотавшись мелодии старой,

Где Аксайский стекольный завод

Производит молочную тару.

 

Хоть на миг дозвониться, отдам,

В куртке двушка заначена, вроде,

Где пойдёшь за кефиром — а там

Чудеса и валькирии бродят.

 

Не стирай этот мир, не стирай,

Там всё глупо и несовершенно,

Там на кубике Рубика в рай

Хоть сейчас без ключа и шенгена.

 

Остаётся из тех октябрят

Человеком — один из полсотни,

Там тебя никогда не простят

За твоё нежилое сегодня.

 

 

*  *  *

 

Не деконструируй волшебства,

Там внутри токсичные отходы,

Спитый чай, морковная ботва,

Грязь, опилки, шламовые воды.

 

Блистер вышелушивая, йод

Ешь, но помогает это слабо,

Не влезай, написано, убьёт,

Ну или попробует хотя бы.

 

Щипчики лесковского Левши

Трогают реторту с аква вита,

Я же говорила — не дыши,

Для него дыханье ядовито.

 

Ломкие ссыхаются слова,

Крошатся фаланги дыр бул щила.

Не деконструируй волшебства,

Разве мама в детстве не учила?

 

 

*  *  *

 

Подвздошное, чужое, не боли же, —

Рисующий удава на листке,

Садишься на тропинку чуть поближе,

Разглядывая что-то вдалеке.

 

Вытягивая цветопередачу,

Ты удивлённо трогаешь пырей,

Поверь, здесь всё решительно иначе,

Чем на планете маленькой твоей.

 

Пойдём, в пустыне, где песок отбелен

И падает французский журналист,

Искать сигнал и брать радиопеленг —

Вот так у нас охотятся на лис,

 

Без чутких стрел и егерского зонга,

Без лающих в безветрие собак.

Спартанский мальчик, выпусти лисёнка,

Никто не назовёт тебя «слабак».

 

 

*  *  *

 

Глухое безветрие. В столбик

Роняющий литеры снег

Тяжёлый и сладкий. Да стой ты,

Четвёртого «бэ» имярек!

 

Погода не знает корысти,

На улицы капает йод,

Но конница красные листья

На шлемы суконные шьёт.

 

Под алыми звёздами клёна

Скамеечен двор и горист.

Опять написал без наклона,

Иди, переписывай лист!

 

 

*  *  *

 

Копилась в воздухе вода,

Почти заканчивалось лето,

И ты спросил меня тогда,

О чём написано всё это?

 

О тучах, сцепками по две

Бредущих в небе без конвоя,

О том, как тяжко голове

И очень жалко всё живое.

 

О том, что слово «размозжить»

Полномасштабно и трёхсложно,

О том, что надо как-то жить,

Хотя, конечно, невозможно.

 

О пьяной сладости пыльцы

Над рабицей чертополоха,

О том, что люди молодцы

И даже держатся неплохо.

 

 

 

*  *  *

 

Закрой окно, убавь собаку,

Свари черешневый компот,

Считая выспаться за благо,

Собака спряталась в комод.

 

Запень косяк, сквозит из трещин,

Продень в ушко снежинки нить,

Такие всё простые вещи,

Что даже трудно объяснить.

 

Давай делить их по Линнею,

На камни, травки и зверей.

А день становится длиннее,

И мир становится добрей.

 

==================================================

 

3 МЕСТО  В КОНКУРСЕ  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2018 года

 

Яна-Мария Курмангалина (Московская обл)

 

***

 

поезд идет к мосту рельсы под ним дрожат
слышимый за версту сквозь комариный звон
ветер среди опор будто в тисках зажат
долгий летящий свет 
в речке отображен

поезд пройдёт взойдут сумерки здешних древ
в небо раскроет зонт сонный болиголов
там где районный центр к ночи ложится в дрейф
и ничего не ждёт 
кроме прилива снов

спи засыпай теперь детство моей мечты
я напою тебе песню из первых рук
будут во снах твоих тихо гудеть мосты
под отдаленный ритм 
сердца тук-тук тук-тук

 

 

***

 

к запахам лета принюхавшись чутко 
ловит собака движенье на слух
а у стены трансформаторной будки
в силу войдя за последние сутки 
вымахал в небо гигантский лопух

за поводок я тяну проклиная 
утренних туч дождевые слои
перед грозой тишина неземная
только лишь в будке гудит разминает 
кто то уставшие кости свои

и удивленно как будто не веря 
не отзываясь на окрик замри
с легкой опаской под самою дверью
лает собака на страшного зверя
лает
на страшного зверя внутри

 

 

* * *

 

погаснут огни

и город сойдёт с радаров

туман поплывёт

испариной по стеклу

в такую погоду

все реки впадают в дао

и птицы снимаясь с места

летят к теплу

туда где макушки гор

утопают в сини

и эхом чужим

протягиваясь во сны

даосские ветры

изгнанники шаолиня

взыскуют в миру

бессмертья и тишины

 

 

 

* * *

 

вот улетают они улетают

птицы осенние чтобы в китае

сесть на великой стене

 

небо все глубже деревья все выше

жизнь все размереннее и тише

только собака во сне

 

лает от счастья сомкнуты веки

грезя о вечном своём человеке

том что ломая ледок

 

в утреннем парке поправит бейсболку

да наклонится – погладить по холке

и отцепить поводок

 

 

***

 

капли стучатся в стекло

зреют дожди в октябре

и сохраняя тепло

замкнута ночь во дворе

 

мелкою рябью река

комкает темную высь

кажется вдруг коротка

эта огромная жизнь

 

где повзрослевши едва

мира не зная всего

я уже года на два

старше отца своего

 

 

 

***

 

за время пока я пекла пирог

обсыпав мукой края

мой старый знакомый шагнул за порог

постылого бытия

 

последний свой час не вписал в графу

судьбы но пустил под нож

за время пока в духовом шкафу

мой хлебный томился корж

 

и небо не сдвинулось ни на грамм

минуты не сбили счет

мы ели пирог и ребенок мам –

сказал мне – отрежь еще

 

 

***

 

наша речь небыстрая глубь речного русла
наше слово тихое среди прочих слов
нам давали знания письменно и устно
нас учил реалиям лёня голубков

детвора вчерашняя темные колени
хлеб и кабачковая рыжая икра
это мы привальщики между поколений
это мы молчальники песен у костра

наши дни размерены в жизненном вертиго
наши сны тревожные легче мотылька
наши дети первые в племени индиго

там где мы последние клана могикан

что под каждым образом видят подоплёку
со скупой улыбкою с легкою кривцой
вспоминают прошлое развернись далёко
к нам давно обещанным солнечным лицом

это нашим девочкам пел алёша корсак
это наши мальчики помнят про ланфра
это мы последние певшие про щорса
про бинты и молодость бывшую вчера

 

 

***

 

рельсы рельсы шпалы шпалы
дикий запад депп и норрис
я теперь товарный поезд
одинокий и усталый

мне угля уже не надо
вся забита под завязку
но пыхчу придумав сказку
через юту и неваду

потому что очень лестно
быть таинственной и сильной
чтоб играть под вечер с сыном
в дикий запад в лютый вестерн

 

 

***

 

однажды случится тот самый вечер 
написанный на роду 
ты мне улыбнешься и я отвечу 
и взгляда не отведу 

пройдет лет десять в делах и планах 
вот новый десяток взят 
в привычных ссорах никто не ангел 
в раздорах никто не свят 

ты будешь первым в своих сомненьях 
научишься укрощать 
ты станешь молча искать прощенья 
а я научусь прощать 

и нам останется тьму сорочью 
в бокалах мешать с вином 
и будешь ты возвращаться ночью 
а я мечтать об ином 

и вот однажды подует ветер 
в особенно темный год 
другое счастье тебе ответит 
и взгляда не отведет 

когда же судьба обрывая звенья 
раскрутит свою пращу 
ни ты не станешь искать прощенья 
ни я тебя не прощу

 

 

***

 

нам друзьями выглядеть — не с руки 
хоть еще не числимся во врагах 
мы с тобою — темные две реки 
в слюдяных растущие 
берегах 

где чуть солнце спрячется — и поблек 
ледяной проталины первый пот 
мы с тобой — излучины древних рек 
мирового времени 
оборот 

и покуда ветры туман влекут 
март гуляет по небу — зол и пьян 
не пересекаются но текут 
две реки два паводка 
инь и ян

 

==================================================

 

ФИНАЛИСТ  КОНКУРСА  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2018 года

Любовь Колесник (Ржев)

 

Без лесок и крючков

 

 

 

 

* * *

 

Свадебное фото мамы с папой,
смотрят, улыбаются, молчат.
Я еще не с ними: под Анапой

появлюсь под голос Ильича.


Не того, который был в Разливе,
но который тоже всем пример.

За окном в отчаянном порыве
гипсом ввысь тянулся пионер.


Чайный гриб, покрашенные доски,
пуговицей сделанный синяк,
Ихтиандр, Айвенго, Циолковский,
бормотанье радио «Маяк».

Я хотел как папа  — стал как папа.
Сдохну в инженерной нищете.
А медвежья яростная лапа

рвет орла на ядерном щите.

Добываю, доживаю, старюсь,
в телике поют и говорят,

мама с папой смотрят, улыбаясь,
мальчики безрукие трубят.

 

 

 

* * *

 

 

Бушуют волны кумача
в глухом промышленном районе.
Убитой церкви каланча,
гул голубиный, ор вороний.

Советской площади квадрат,
растянутые транспаранты,
вой радиолы, мамин брат,
шары и красные плакаты.

Из трехлитровая банки сок,
жесть, заселенная селедкой,
липучий черного кусок,
большая очередь за водкой.

Я вижу всё и слышу всё: 
гудят перед трибуной ГАЗы.
Взяв на погон, меня несёт
соседский парень долговязый.

 

 

 

* * *

 

 

Мокра от слез подушка девичья.

Сама не скажет ничего.

Татуировка Ходасевича

есть на предплечье у него.

 

Еще кудрявого Есенина,

пришел с армейки, наколол.

Смотрел то страстно, то рассеяно,

стихами сердце прополол.

 

Всё понимала раза с третьего,

а слезы, знай себе, текут.

Он заговаривал про смерть его,

она всегда пугалась тут.

 

Но сердце ёкало и таяло,

теснилось в маленькой груди...

Набила на плече Цветаеву:

Елабуга 41.

 

 

 

* * *

 

 

Креозотно кричит электричка,
александровский голос труда.
Медным тазом - легко и привычно -
нас с тобой накрывает беда.

Растворенные в городе этом,
вино-водочном, ватном, ямском,
мы идем, словно крутим планету
каждым шагом, скрипим башмаком.

Кто с апломбом споткнулся на рельсе?
Чей стоп-кран пломбирован стократ?
Чай вприкуску. Налей и согрейся,

не отравишься, чай не Сократ.

Нам не видеть далёкого сада,

красный мак, побелевший жасмин,

и небесного Града - не града
из заоблачных белых седин.

На шкафу слой обыденной пыли.
За окном - полутьма и  тоска,
и, везущие грузы утиля,
караваны Владимир-Москва.


* * *

 

 

иду во тьме по парку линкольна
и мне кивают мертвецы
застрявшие в затворе никона
испепеленные волчцы

собою загодя отпетые
до срока и до сорока
издалека мне машут петлями
а папа - не издалека

все люди страшные и разные
собой мою смыкают жизнь
флажки протягивают красные
и просят - красным распишись

теням киваю тихо тающим
сердцам распоротым в бордо
веду пером кроворыдающим
поверх написанного до

по парку парок пьянь шатается
и мыло предлагает всем
и мне тихонечко смеркается
и мне смертеется совсем

 

 

 

* * *

 

 

багетом взятая каверна
люд протекающий гудит
Шаляпин в роли Олоферна
глазами страшными глядит

багряна киноварью чаша
в которой морок или мед
но жизнь его не настояща
и он взаправду не умрет

а ты умрешь а ты взаправду
и привыкаешь потому
по галерее как по аду
брести не зная почему

смотри как страшно одесную
смертельнейшей из вечных див
уже идет из Ветилуи
твоя красавица Юдифь

 

 

 

* * *

 

 

К сорока проснёшься, 
сам с собой и трезв.
Издаешь, сдаёшься,
попадаешь в срез.


А откроешь Блока 

и глядишь во тьму.

Ты поэт от бога?

Блок  – поэт к Нему.

 

 

 

* * *

 

 

У кромки леса кровли перелом

и шрамы межевые.

Гудят то мошкарой, то комаром

просторы нежилые.

 

Сгорает сено, топится ничто

забытыми дровами.

Надетое на пугало пальто

качает рукавами.

 

Ворона прилетает на трубу,

бесплатная сиделка.

Жить в пустоте, приравненной к дуплу,

как завещала белка.

 

Жить медленно, без лесок и крючков,

легко и безвозвратно.

Качаются венцы борщевиков.

И ничего.

И ладно.



* * *

 

 

Как хлорный запах, постепенно
в Загорске угасал химпром.
Вороны в монастырских стенах
гремели краденным добром.
Спешили нищие на службу,

передвигая костыли.
Собаки заводили дружбы,

студенты тубусы несли.

 

Музейны эти акварели.

Но вспоминаю я о том,
как проступал в конце апреля
холодным голубым пятном
по-над крестами разных горок,
на каждом трудовом горбе,
разноголосый тесный город,
где я не знаю о тебе.

* * *

 

Бьется по ветру, отпущен,

блеклый триколор.

Вечер ближе, темень гуще.

На посту вахтёр.

 

Цех притихший обесточен,

пропуска сданы.

В магазинах люд рабочий

покупает сны.

 

Будет правда неизменна

над землёй сырой,

Будет повторенье смены,

первой и второй.

 

Будут в темноте светиться

испокон веков

целлулоидные лица

передовиков.

 

 

==================================================

 

 

ФИНАЛИСТ  КОНКУРСА  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2018 года

 

Александр Габриэль (Бостон, США)

 

Подборка "Семь ответов"

 

 

Он, она и Паоло

 

Он любил её (не пытаясь составить пару

и стесняясь своей неловкости, комплексов и очков)

в тот утренний час, когда цокали по тротуару

мушкетёрские острые шпажки её каблучков.

Он думал о ней (по ночам, по утрам, в сиесту;

сам себе говорил: «Пропадаю. Ведь так нельзя ж!»).

Хоть и жил совершенно рядышком, по соседству,

но, встречая её, исчезал и врастал в пейзаж.

Ей впору б спешить на пробы к Феллини и Копполе

омут гибельных глаз и татарская резкость скул,

лёгкость быстрого шага, балетная стройность тополя...

Только он — умирал и не мог подойти. Олд скул.

А она, а она тускло в офисной стыла рутине,

каждый день был расписан. На всё был размеренный план;

а в квартирке на стеночке — фото Паоло Мальдини,

гениальнейшего защитника клуба «Милан».

За зимою зима, время мчалось, взрослели школьники,

Михаэль Шумахер царил на этапах «Гран-При»...

Как странно бывает: в любовном простом треугольнике

стороны треугольника невидимы изнутри.

Мегаполис печально богат разобщенностью жителей

и трагически скучной похожестью каждого дня...

Своему я герою кричу и кричу:

«Будь решительней!» —

только он ведь не слышит. Давно как не слышит меня.

 

 

Наши

 

Не в силах без эмоций ждать трамвая,

мы боремся. Мы напрягаем круп,

поскольку наша группа целевая

прекраснее иных подобных групп.

Волнующее, родоплеменное,

сидящее в посконной глубине

взбухает мутной пеной паранойи,

томящейся на медленном огне.

Свои всегда способнее и краше,

чем те, кто вне родства и за межой.

И наши лучше, потому что — наши.

Чужой виновен сам, что он чужой.

Носитель потребительской корзины

выходит с транспарантами на стрит,

крича:

— Армяне лучше, чем грузины!

— Чем лучше?!

— Чем грузины! — говорит.

Пока слагал сонеты про ланиты

любимой романтический пиит,

в песках друг друга резали сунниты,

понять пытаясь, кто из них шиит.

Движок в авто — давно как на пределе,

и жизнь — пустой прокуренный чулан...

Нас и самих-то нет на самом деле —

есть Родина, религия и клан.

Пьём залпом кислородные баллоны,

и рвём сердца, и рвёмся из аорт...

 

«Зачем мы все глядим в Наполеоны?» —

спросил Кутузов, разрезая торт.

 

 

Italiano vero

 

Старичок повторял: «Ну куда же страна-то катится?!»

и впивался глазами в измятую «Ла Репубблику»,

поедая пасту с чернилами каракатицы,

игнорируя напрочь жующую рядом публику.

«Дожила б до такого супруга моя, провидица...

Понимала же всё, и о близких могла заботиться...

Говорила она, что метлой надо гнать правительство,

допустившее эту жуткую безработицу!».

 

Он живёт по соседству, ему девяносто вроде бы;

в прошлом — римский профессор, сейчас завязал с науками.

В ресторане к нему привыкли: смешной юродивый,

навещаемый в выходные детьми и внуками.

Вилка, нож да газета — такие сейчас баталии;

мир был прежде огромен, но сужен теперь в молекулу.

Старику бы пора помереть — да нельзя. Италию

без него и оставить, считай, совершенно некому.

 

 

Ханс и Анна

 

Не очень тянет на статус клана

семья обычная — Ханс и Анна,

неприхотлива и безыдейна.

Еда проста. Ни икры, ни мидий.

Зато есть домик. Из окон виден

всегда изменчивый профиль Рейна.

 

Отцы да деды, все земледельцы.

Работы — прорва. Куда же деться?

Любая ль вита должна быть дольче?

Надежды мало на фей и джинна:

четыре дочки, четыре сына.

Всё, как положено. Все — рейхсдойче.

 

Фортуны ниточка всё короче:

остался год до Хрустальной ночи:

конец евреям да иноземцам.

И раздражающ, как скрип полозьев,

вновь в радиоле — кипучий Йозеф,

который знает, что нужно немцам.

 

Зашорить разум, зашторить души.

Но садик розов, диванчик плюшев,

а вечерами — вино, веранда...

Откуда знать им, непобедимым,

что станет утро огнём и дымом

на ржавом остове фатерлянда?

 

 

Люби меня

 

Люби меня, люби, пока я есть —

покуда в тихом небе звёзд не счесть,

покуда сердце не отполыхало,

покуда я, держа баланс, стою,

покуда поражение в бою

не шлёт за мной валькирий из Валхаллы.

 

Люби меня, пока я не погас,

вплети меня в рассказ, в былинный сказ,

в движенья рук, в сердечные движенья,

в душевный и другим не зримый пыл,

чтоб был тот факт, что я на свете был,

непроницаем для опроверженья.

 

Небытие, лавины снежной ком,

всё слижет, как корова языком,

размоет очертания предметов...

Но кто его поймет: в потоке лет

на семь пришедших из пословиц бед,

возможно, мы отыщем семь ответов.

 

Нам друг от друга незачем скрывать,

что быть тому, чему не миновать.

Но даже если обмелеют строчки,

и инеем укроет провода —

люби меня. Возможно, что тогда

и смерть, вздохнув, попросит об отсрочке.

 

 

Вечер. Улица. 90-е

 

Там, где идут «быки», понтуются, швыряя мимо урн «бычки»,

башку втянула в плечи улица, в карманах сжавши кулачки.

И вдоль неё, активней трития, плывут, прогнав печаль взашей,

плоды нетрезвого соития со сквозняком промеж ушей.

 

Их речь, как шелуха арахиса, слух отравляет, как зарин;

и остаётся лишь шарахаться, спиной влипая в плоть витрин

пугливым пациентом Кащенко, с катушек съехавшим малёк,

нащупывать рукой дрожащею в кармане тощий кошелёк.

 

Расчертыхается уборщица, в их временной попав разлом.

Их куртки дутые топорщатся «пером», кастетом и стволом.

Спортивной поступью Газзаева по глянцу городских огней

они проходят, как хозяева объятной Родины своей.

 

В который раз разряд неоновый вольётся в пластик и гранит...

Утихнет гомон гегемоновый и гогот пьяных гоминид,

свершится ведьминское таинство, обряд, который всем знаком.

Они уйдут, а мы останемся, как валидол под языком.

Бывали беды и бедовее. Как прежде, шхуна на плаву.

Интеллигентское сословие, щипай привычную траву,

ведь выжило — как это здорово! — чтоб выдохнуть по счёту «три»

в седое небо, до которого не дотянуться, хоть умри.

 

 

Ноябрьский фристайл

 

Сломался голос твой, тинэйджер-соловей;

деревья прячут в тень сухой излом ветвей -

так руки прячут от господ простолюдины.

Ноябрь уж наступил. За этого «ужа»

любой вассал ЛИТО, от вредности дрожа,

осиновый мне кол вобьёт в район грудины.

 

В нём бездна правоты, поскольку он привык

хранить от «косяков» великий наш язык,

но мне давно плевать (мне коньячку долей-ка...)

Но мне давно плевать. Я осенью никто,

и слишком далеко ближайшее ЛИТО.

Живи и здравствуй, уж, безвреднейшая змейка.

 

Вновь ветром за углом — голодным, как койот —

я ранен, а потом, потом меня добьёт

холодный серый шёлк пустой небесной тверди.

Ещё не стала льдом наружная вода,

но кончились в игре все козыри, когда

предчувствие зимы заполнило предсердья.

 

От дня отгородясь неодолимым рвом,

на мир снисходит ночь в молчанье гробовом;

звезда в моём окне косит безумным оком...

Да, я давно не тот. И все — давно не те,

но осень говорит, что сила — в простоте,

и водит предо мной манящей бритвой Оккам.

 

 

Цена слов

 

Время нас оплетёт, как сентябрьскую муху паук,

изъязвит, как проказа уставшее тело Иова...

Что от нас остаётся? Один только свет или звук.

Но, увы, не всегда. Иногда ни того, ни другого.

Слово слову не ровня. Различны их вес и цена.

Глянь: вот это бесплотно, как пух, а другое — железно...

Иногда от записанных слов остаётся одна

пустота, равнодушный мираж, безвоздушная бездна.

Только хочется верить, что в будущем мареве лет

через толщи случайных словес и забвенья цунами

чей-то чуткий радар, что настроен на звук и на свет,

отличит от нуля то, что было придумано нами.

 

 

Лицом к лицу

 

Пред тем, как разлететься на куски,

на боль в висках, на неблагие вести,

мы стали так отчаянно близки,

как два металла, спаянные вместе.

Окрестный мир ютился по углам,

став пустотой, неразговорной темой

нам — близнецам, прославившим Сиам

единой кровеносною системой.

Мы отрицали приближенье тьмы

и восславляли гордое светило...

Но как-то поутру проснулись мы —

и в лёгких кислорода не хватило.

Ни я к высокогорью не привык,

ни ты. Нас ослепили солнца блики.

О да, «Ура!» — взобравшимся на пик.

«Гип-гип-ура!» — оставшимся на пике.

Мы — не смогли экзамен этот сдать,

сползли с небес в земную полудрёму...

 

«Лицом к лицу лица не увидать» —

как говорил один слепец другому.

 

 

Бывший

 

А он говорит, что, мол, надо с народом строже.

Строгость нонешних — просто дурная шутка,

и расстрелов, и пыток, ведь ты согласись — нема ж!

Ну, замажут дерьмом или плюхнут зелёнкой в рожу...

Ну, подумаешь, цацы, это ж не рак желудка.

Какие все стали капризные, ты ж панимаш...

 

А он говорит, что верхушка на злато падка;

разложила народ, никакого тебе порядка,

и презрела зазря победительных лет канон.

И на лоб его многомудрый ложится складка,

озабоченности невыносимой складка —

глубокая, как аризонский Большой Каньон.

 

Что ему девяносто, когда он стареть не хочет?

Он заправский эстет, и на полке его — Набоков.

Жизнь, твердит он, ничто, коль ее не отдать борьбе.

Входит он в Интернет, словно входит в курятник кочет,

только мало ему, стоявшему у истоков,

у святейших истоков грозного МГБ.

 

Хоть удел офицера нередко бывает горек,

никогда, никогда сам себя не зовёт он «бывший»...

И глядит он в окно, где прохлада и даль ясна.

И в дремотном окне — аккуратный тенистый дворик,

где взволнованной гроздью сирени дышит

массачусетская весна.

 

==================================================

 

 

ФИНАЛИСТ  КОНКУРСА  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2018 года

 

Дмитрий Плахов (Москва)

sententia

 

время неровно поделенное на отрезки
покрывает старателя золотым песком
колчеданом и кобальтом в репродукторе анне вески
дышит северным морем телом пульсирует виском
молнии блещут и сталь стамески
им отвечает внезапным отблеском

что ваяет ваятель не крест ли
нет скорее подобие пи эр квадрата
так утверждает сидящий в ажурном кресле
тонкий знаток кубизма с лицом кастрата
всё чин по чину шеврон кобура на чресле
камень дрожит в основании зиккурата

говорят что где-то за лобней дымит кальдера
а под городом нашим карстовая каверна
там во мгле живет любовница вице-мэра
боевая гетера пьяная как мадера
помню в детстве я более прочих ценил жюль верна
а еще вольтера

я любитель орально вкушать замшелые их глаголы
городить лупанарий на месте волчьего логова
я простой учитель районной начальной школы
мне к восьми тридцати на работу по хладным глыбам
в среднем ухе шум и шерсть на загривке дыбом
будто в спину уперся взгляд космонавта волкова

 

liberum arbitrium

 

воротясь домой через года
позабыл чему семья и школа
миновал витые провода
ров расстрельный где черна вода
КПП и рёбра частокола

для порядка флагом по губам
погранец не глядя клацнул визу
ностальжи по ягодам-грибам
а любовь к отеческим гробам
карацупой подползает снизу

чувствам тесно здравствуй отчий край
не поверишь я скучал украдкой
журавлиный клин вороний грай
дастархан и караван сарай
и медведь с гармоникой трёхрядкой

приобресть всё так же можно здесь
по церковным праздникам папайю
авокадо был да вышел весь
и воскликнув боже даждь нам днесь
разорвать посадочный в патайю

должникам прощаем яко мы
божий храм дворец ли он изба ли
искушай незрелые умы
нищих духом от пустой сумы
от тюрьмы телесной нас избави

громоздятся моногорода
сплетены единой пуповиной
здесь югра тыва и кабарда
золото-валютная орда
и москва как девушка невинна

терема растут среди дерьма
конвоиры выглядят матёро
град земной небесная тюрьма
там клубится тьма и дышит тьма
как дыра в грудине гренадёра

 

 

dona Magi

 

диоген переплыл байкал в омулевой бочке
но увидев огни иркутска пошел на север
он решил достигнуть евклидовой крайней точки
и обрушить сервер

только чуть обсох и опять ангара по грудь
у истоков лены в горах повстречал доцента
от него узнал где структуры АО "Росртуть"
строят дата-центр

вправо влево глянь всё графические полигоны 
счёт-фактуры реальности выпуклы и слоисты
в кабинетах хрустальные сисадмины-дроны
терракотовые программисты

тешут гостя коленями и локтями
эвенкийские девы раскосые без прелюдий
телеса небес напластованными ломтями
подают на блюде

отрекись подношений ладана смирны злата
будь закрыта хламидой менада или монада
не ведись диоген не своди очей с циферблата
не ведись не надо

затуши фонарь отыщи ярангу из красной ртути
неприметный вход прореха в монтажной пене
тишина внутри и в
яслях младенец путин
вот туда тебе диогене

 

mari proelium

 

когда я был нежного возраста
и хрупкого телосложения
когда на месте бетонного микрорайона
пролегала лесополоса
запертый в клетке своего опухающего эго
что мне оставалось делать
только открывать ворота 
яростным капитанам

они приходили с абордажными саблями
громыхали сапогами возле мусоропровода
кровавый питер блад смертоносный джон флинт
многодетный пропащий грант
гаттерас ахав ясноглазый грей
от них пахло йодированной солью
каждый был вооружен буссолью
и зубчатой астролябией

море волновалось трижды но
под толщей кипящих вод
капитан немо на безымянной глубине
продувал цистерны главного балласта
и в тоже самое время
член наследия предков герхард фон цвишен
шарил перископом по шхерам острова рюген
в поисках шаловливого маринеско

нет не все они были краснолицыми морскими волками
капитаны фракасс де тревиль жеглов
капитаны копейкин лебядкин мацута шигамура-сан
хладнокровный сорви-голова
но любой кого ни возьми был пятнадцатилетним
три минуты северной широты до возраста согласия
и отныне я боевой капитан очевидность
вызываю вас в радиорубке прием прием

 

Бустрофедон

 

Волосы у нее росли как водоросли,
сеятель вспоминал, самокрутку махря.
Вокруг полыхал оазис, вибрировал хор ослиц,
взыскующих Валаама.
В пыльном углу за простенком висела заря,
прекрасная как реклама.

Кто бросил тебя сюда, где свищет дыра градирни,
в это болото слов, не знающих плуга satora?
Пока ты лежишь голышом на вчерашнем дёрне,
ворон глодает кости старого элеватора.

Стоит ли Pater Noster в одежды рядить пандита,
молвил оратай, лицевой расправляя мускул.
Здесь вам не фригидная Афродита,
но Горгона Медуза в броске, в блеске её корпускул.

Вряд ли отыщется в это лицо заглянуть нахала,
разве Персей какой, Елисей или гений места.
Чье колесо космы водорослей перепахало?
Чьего резца эти статуи, бестии из асбеста?

Где, в конце концов, ваши смоквы, оливы, просо?
Где просодий ковчег, оцинкованный ящик?
Кто папиросой сможет выстрелить в рот матросу?
Только курящий.

Я ухожу, я голодный певец колесниц турусов.
Чем ты питаешься, кстати, пастух горгон?
Всякое. Крылья акрид. Словесный мусор.
Лингва. Суржик. Жаргон.

 

 

Vae victis

 

глотали полоний и стронций
у плоти земной на краю
потом вылезали на солнце
сырую погреть чешую

снаружи гремели литавры
военная плавилась медь
победу гуляли кентавры
и гарпии сеяли смерть

мы были теперь осторожны
влача побежденного крест
скрывал нас железнодорожный
от этих существ переезд

сплетались за насыпью рельсы
там цвел олеандр и лавр
и мацал округлые перси
кентаврихи пылкий кентавр

нимфетки сатиров любили
друг дружку лобзали в живот
а мы никого не любили
сидели в фейсбуке и вот

вся хтоника эта воскресла
под хвост забурилась шлеёй
и наши увядшие чресла
покрылись навек чешуёй

морфем ускользающей речи
держать за зубами невмочь
я был батальонный разведчик
а ты капитанская дочь

 

southeast

 

было весело как было весело
это был восхитительный бой
пузырится кровавое месиво
купол неба над ним голубой

помнит глаз перспективы отрадные
на броне командиры отцы
наше дело военное ратное
триколором обтягивать цинк

принимай под погрузку двухсотые
по мощам и елей и почет
вперемешку с донецкой босотою
здесь лежит орудийный расчет

благодати христовой взыскатели
ипотечники и алкаши
ты о них помолись богоматери
и отцу пару строк напиши

на торце обожженными пальцами
раскрошив антрацит уголек
мой дружок что погиб под дебальцево
мой браток что под горловкой лег

 

adventum area

 

Разом хляби разверзлись на крыши
града Череповца.
Мокнут плакаты "Крым наш",
мокнет фреска,
контур знаком - желтый череп отца
СССР Ульянова-Бланка.
На экране монтажная врезка:
"Это не Касабланка".

Катит свинец Шексна.
Комсомол, весна.
Речной вокзал.
В небо дымит комбинат,
и весьма некстати,
был бы здесь Цинциннат,
Цинциннат сказал:
это не Цинциннати.

Здесь всё наше. Бойлерная, гаражи.
Трансформатора будка, в окнах куски фанеры.
И внутри каждой девочки теплится точка G,
потому что с Марса мы, а они с Венеры.
Транспарант. Письмена. "По последним данным мин нет".
Штабель шпал, арматура, штамповка, обрывки тросов.
Марсианин. Венерианка. У них минет.
Всюду жизнь, сказал бы философ.

 

memoria ruptio

 

Притон проституции.
Вертеп, вертоград разврата.
Запрокинутый рыбий глаз искажает
контуры плоти.
Где это было, на авеню Марата?
В старом Палермо? Ветер застрял
в лабиринте льняных полотен.
Интерференция: охра, индиго, умбра.
Замок базальтов, балкон увенчала клумба.
В клумбе настурции.

Нет, разумеется в Питере.
Симфония геометрии.
Трахея проспекта упирается 
в подвздошную кость. Гудят
куполов альвеолы. 
В Гатчине моровое поветрие.
Здесь же - многоканальная связь
с одной застенчивой девушкой.
Девушка, ваши шелка кишат!
Во дворах-колодцах звучат виолы.

Площадь покрыта жандармами.
Их черные шлемы - паюсная икра
на посольском приёме.
Армагеддон урбанизма. Нет,
увы, это всё же Москва.
Мы мчимся на гироскутере.
Это такая игра.
Разворот на бруствере.
Моментальное сэлфи в проёме
между контрэскарпами.

 

casus Troiae

 

Если б ты при встрече со мной намокла,
я б тебя познал, как Ахилл Патрокла.
Как студент курсистку на драном пледе,
или полураздев, как Атос миледи.

Если б ты, при встрече со мной лучилась,
Это всё наверное бы случилось.
Как бы драл тебя, избывая жалость,
ах, скажите право, какая шалость!

На Москве-реке, на Шексне, на Сене,
в "Англетере", пьян как Сергей Есенин.
А потом таскал бы как Айседору,
за густую гриву по коридору.

Но скажу, к глубокой своей печали,
все, кого любил, не со мной кончали.
А по правде, это еще цветочки,
все кончали плохо, вот это в точку.

И открывшись граду, тем паче миру,
перестану перстами тревожить лиру,
во скиту пустынном, верша молитву,
между светом и тьмой предвкушая битву.

 

==================================================

 

ФИНАЛИСТ  КОНКУРСА  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2018 года

 

Дана Курская (Москва)

 

Легион

 

ты лист сухой дрожащий и багряный
и ветер это треплет на лету
К
огда былое думами нагрянет
впусти его в себя как темноту

ему доверься влажно и покорно
безвольным телом на пол упади
смотри — оно уже пускает корни
в твоей уставшей земляной груди

оно слезой впиталось в конъюнктиву
и изнутри твоих застывших глаз
показывает диапозитивы -
крыжовник, пневмония, первый класс

балкон, рябина, март, бутылка водки
заря на крыше, август, институт
оно пирует в черепной коробке
стучит в висках вот тут вот тут вот тут

оно врастает медью в позвоночник
и крутит ржавой болью пищевод
кольцо, декабрь, кольцо, апрель, три ночи,
развод, январь, три дня, февраль, развод

оно течет по раскаленным жилам
и в глотке диким верещит грачьем
поездка, дверь, ключи, замок, могила

а чье там фото чье там фото чье

...последний раунд кончился загадкой
но новым вздохом кончилась борьба
лежишь себе на собственных лопатках
оно ползет испариной со лба

и еле слышно объясняет, кто ты
и для чего ты миру снова дан
так мудрый врач, что выполнил работу,
спокойно собирает чемодан

пускай идет, пускай совсем уходит
вложив в твой рот таблеткой напослед
шалфейный привкус стареньких мелодий
про долго буду гнать велосипед

 

 

**

 

Любить друг друга три часа подряд
записывая свой видеоряд
на камеры небесных наблюдений
дарить друг другу детское тепло
и засыпать пока не рассвело
и спать без чужеродных сновидений

любить друг друга десять лет спустя
и слушать как осины шелестят
с балкона видеть небо полукругом
не думая под вечер ни о ком
серебряным прозрачным молоком
пропитывая волосы друг друга

 

 

Василиса

 

по углам избы зазмеились тени
и сказала голосом незнакомым:
«Я хочу спросить на такую тему -
Это что за всадники возле дома?»

и сверкнули зубы в ответ опасно:
«Любопытен всяк уже обреченный.
Ясно солнышко — мой всадник красный,
Темна ноченька — мой всадник черный.

Показать тебе, где живут их кони?
Оставайся здесь, заночуем вместе.
Только что ты, девонька, жмешь в ладони?
Лучше брось в окно этот глупый крестик».

Хоть пылала печь, становилось зябко,
От того, что тихо проговорила:
«Мне дала его перед смертью бабка
Э
то значит вроде благословила».

Зашаталась горестно на пороге,
И от крика кровь загудела в венах:
«Уноси отсюдова свои ноги!
Мне вовек не нужно благословенных

 

 

**

за гробом нету ни черта
ни ангела с трубою
какие там еще врата
никто от люльки до креста
не свяжется с тобою

прощаться надо навсегда
по вехам и минутам
какого там еще суда
ты ни туда и ни сюда
и никого не ждут там

и только пыльный василек
Растущий за оградой
хоть синий глаз его поблёк
встает безверью поперек
не тронь его
не надо

Ярославский вокзал

И однажды приехав, осталась и стала вмерзать,
И ходила на службу, смотря на табло по привычке.
Через этот вокзал ей удобнее было срезать,
Чтобы выиграть у времени девять минут или пять.
Но она не узнала, зачем так стучат электрички.

Через несколько лет он зажал ее пальцы в горсти.
И под взглядом расплавилась долгая серая наледь.
И она поняла, что теперь невозможно уйти.
И как будто в ушах объявили «С восьмого пути»
Но она не смогла распознать, для чего ей сигналят.

В сентябре этот город поверил прозрачным слезам.
Разлились на асфальтовом небе бензинные пятна.
Он привел ее в дом и, за плечи обняв, показал -
У меня, мол, с балкона – гляди – Ярославский вокзал.
И тогда-то ей всё окончательно стало понятно.

Матрена

В посёлок ночь спустилась с высока.
Пора бы покемарить хоть слегка.
Вставать-то на прополку спозаранку.
Делов уж в огороде - будь здоров.
И после тяжких пахотных трудов
Матрёна опустилась на лежанку.

Матрёна спит и видит сон срамной.
Ей хлопец говорит: «Пойдем со мной!
Ты заслужила лучшее, Матрёна»
И трогает коленки словно муж.
Матрёна согрешить готова уж,
Но он взлетает черною вороной.

Потом вдруг снятся дивные места,
Блестящие златые ворота,
И с бородой такой посеребрёной
Ш
агает ей навстречу дальний дед,
А над его башкою будто свет
И тянет руки – здравствуй, мол, Матрёна.

Но вот уж нету золотых ворот:
Раскинулся родимый огород, -
Картошка земляна и немудрёна.
А щавель уродился – вырви глаз.
Куда же ты, Матрёна, собралась.
Останься здесь. Куда же ты, Матрёна?

Но странный сон сменяется опять.
Как безмятежно этой ночью спать,
Не ведая ни ада, и ни рая.
Не зная точно, кто тебя ведет.
Не разделяя – тыква ли взойдет
И
ли луна над крышею сарая.

Пускай непрочен почвенный настил,
Но кто-то в небе свечи засветил.
Затеплил воск, руками нетворёный.
Дрожит огонь небесных тех свечей,
И мир под светом ласковых лучей
Спокойно спит - как вечная Матрёна.

 

**

 

Что ты, ситный мой друг, мне расскажешь?
Испарился туман как уют
Над мансардами пятиэтажек, -
там, где черные кошки снуют.

галки мечутся в небе безумно.
вышки лэпов торчат как беда.
бесприютный ветрина как струны
щиплет черные их провода.

он мечтает, чтоб дождик закапал,
и, предчувствуя скорый конвой,
тихо воет: «Поверь мне, Шарапов» -
словно старенький Груздев какой.

 

 

ОТП

 

Счастье мое, видимость тонких тел -
Это лишь отблеск снимка на полароиде
Я засыпаю рядом, как ты хотел.
Снег в декабре не выпадет в нашем городе.

Нежность моя, ты так красив во сне,
Словно приснился мне в диаскопном слайде.
Сила моя, утро в твоем окне
Влажную стелит тень на сухом асфальте.

С неба декабрьского вспышками льется свет -
Будто парит фотограф над нашим домом.
Пусть он дарует кадры прозрачных лет.
Я разошлю их почтой своим знакомым.

Там, где касались руки, будут расти стихи,
Там, где они взойдут, будет расти ребенок.
Счастье мое, наши тела легки.
Все остальное — оптика тонких пленок.

 

 

**

 

А когда мы с тобой все-таки ссоримся,
Я как-то сразу понимаю,
Что девять лет разницы -
Это огромная пропасть.
И она в одну секунду разверзается
Прямо у меня под ногами,
И в нее летит всё,
Что было нам дорого
И
не очень уж дорого,
Но было,
Было нашим.
«У нас совсем разные интересы!» -
Кричу я в унисон с ширящейся бездной.
«У нас разнонаправленные векторы!» -
Ору я в такт шатающейся под ногами почве.
«Когда мне было пять,
Тебе было уже четырнадцать!
Ты уже читал под партой «Эммануэль»!
Ты уже смотрел «Девять с половиной недель»!
Ты уже покупал кроссовки у фарцовщиков!»
В воронку бездны летят злые,
Неумолимые мои слова.
Вот уже в жерло пропасти мчится
Главный мой аргумент:
«Ты ведь даже не помнишь,
кто пел песню «Люси»
В девяносто первом!
Потому что тебе
уже было четырнадцать,
И у тебя наблюдались совсем,
Совсем
Другие интересы!»
Потом ты хватаешь мои плечи
С
воими пальцами,
Которые девять лет
Смели жить
Без меня.
И говоришь голосом,
Звучавшем в этом мире
В
се те долгие девять лет,
Пока это глупое пространство
Позволило себе существовать
Без меня.
Ты говоришь: «Прости.
Прости, что я
Мог дышать девять лет.
Девять лет мог ходить
Б
ез тебя».
Бездна издает удивленный чавкающий звук
И
мгновенно схлопывается.
...А потом, когда мы лежим, обнявшись,
И моя голова — на твоей груди,
В тишине произносишь:
«Газманов».
И еще, помолчав:
«Родион».
И тогда засыпаю спокойно.

 

Белая ночь

Так вот что значат эти ваши ночи!
а я-то думала - реально будет день!
Ну, в общем, ты мне голову морочил,
и я велась на эту дребедень!

А это просто сумерки такие -
такой вот местечковый рагнарек».
В ответ молчали тайны городские,
которые ты тщательно берег.

«Так вот что значат эти ваши чувства!
Не стоило вообще и приезжать!
В тебе как в Эрмитаже ночью пусто!»
В ответ окно светило на кровать,

Где ты держал ей руки как перила
на лестнице ротондной высоты.
Она так безнадежно говорила
и разводила бедра - как мосты.

==================================================

 

ФИНАЛИСТ  КОНКУРСА  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2018 года

 

Александр Спарбер (Москва)

 

Копатель

 

Здесь, под камнями, странные жуки,
и муравьи, и плоские мокрицы
Н
о ты попробуй дальше  углубиться
железным продолжением руки –
и погружаясь вниз, все время вниз,
почувствуешь – в угрюмой глине тоже
заключена неведомая жизнь,
та, что наружу выбраться не может.
Копай все  глубже…Ты теперь один 
внутри земли – и обнаружишь вскоре:
под плотным слоем черных юрских глин
колышется невидимое море;  
в нём  копятся не мрамор, не слюда,
не артефакты чуждой нам эпохи –
с поверхности стекаются сюда
все наши ахи, выдохи и вздохи.
Когда невмоготу им станет там,
когда число пополнится на треть их –
из-под земли извергнется фонтан –
фонтан освобождённых междометий; 
пойдёт наверх весёлая вода,
тяжелая вода – и вот тогда ты
узришь итоги своего труда,
устало опираясь на лопату.

 

 

Дальневосточное

 

Когда я уеду на Дальний Восток, 
в тот край, где гривастый скитается волк
и тигры пьют
воду Амура; 

туда, где на многие вёрсты – одна,
покрытая снегом, лежит тишина
в постели своей черно-бурой...

Когда я приеду на Дальний Восток,
вдох станет просторен, а выдох – глубок,
и разные птицы и звери,
завидев меня, закричат, запоют,
захлопают крыльями, гнёзда завьют,
мгновенно в бессмертье поверив.

Тогда, заключённый навек в монолит,
проснётся, вздохнёт заколдованный кит,
и выплывет лодка из пасти;
и чайка стремительной белой иглой
пустое пространство меж небом и мной
сошьёт окончательно, насмерть.

Когда я уеду на Дальний Восток,
когда я приеду на Дальний Восток,
засветится месяц хрустальный, 
когда я уеду на Дальний.

 

 

Блюдце с малиной

 

По блюдцу с малиной, гляди-ка! –
бежит существо.
Мохнатое, дикое,
множество ног у него;

паук – не паук, и тем более не муравей;
спроси – как зовут? – не ответит.

Молчит, хоть убей.

И только, как ослик, по кругу бежит и бежит,
и каждый волосик под солнцем июльским дрожит.

И жизнь ему кажется длинной

на блюдце с малиной.

 

 

Офелия спит

                  Он спал, и Офелия снилась ему
                                         (Георгий Иванов
)

Офелия спит а над ней проплывают
внимательных рыб  осторожные стаи
плывут и плывут и плодят отраженья
Офелия спит – их беззвучны движенья 

Офелия спит и осока густая
неслышно сквозь тело её прорастает
и стебли густым наливаются соком
Офелия спит превращаясь в осоку

Офелия спит ей Италия снится
где кормит и кормит младенцев волчица
на каменном ложе на галечном ложе
Офелия спит и проснуться не может

Н
о рыбы но звери но травы…

 

 

Кризис

 

Я заблудился в тексте, как в лесу.
Точнее, в языке. Не в том ли дело,
что все мы рвёмся выйти за пределы,
куда-нибудь, на волю, на несу-
ществующее поле, где растут
нездешние растения и злаки?
И вот, чутью поверив, как собаки,
мы кружимся и ищем, ищем след… 

Ты выйдешь, – говорил себе я. Нет,
не думай, а смотри. Забудь про речь.
Смотри, как лягушонок неумело
своё воздушно-капельное тело
из водоёма силится извлечь;
смотри, как голубые пауки 
цепляются за веточки метафор;
запоминай болотный этот запах
и пузырьки.

Ползи, ползи… и словно некий груздь,
из-под земли ты прорастёшь наружу,
и лягушонком выпрыгнешь из лужи,
и может, даже квакнешь что-нибудь.

 

 

О драконах

 

Не спеша, кропотливо и неуклонно,
для себя (человеку ведь нужен друг)
я выращиваю маленького дракона
и кормлю его ненавистью из рук.

Он растёт. А вчера (вот она – награда 
за моё терпение!), 
горяча, 
загорелась во рту у него лампада, –
нет, скорее, крохотная свеча.

Это только начало. Не ради славы – ради правды
                                               – превратившаяся в огнемёт –
та свеча 
                 всех неправедных и лукавых
покарает:               
              дотла их!  
                            дотла сожжёт.

А потом, а потом

В
полуяви сонной
иногда мне кажется: пять минут –
и чужие маленькие драконы,
улыбаясь, по душу мою придут.

 

 

Неуловимое

 

Река обмелела. Смотри-ка:
рыбёшки снуют меж камней,
барахтаясь в солнечных бликах…

и что-то  мерцает
на дне.

Кольцо? Или, может, заколка?
Осколок стекла?  – не поймешь

Н
о смотришь. И смотришь так долго, 

что будто в пространстве плывешь.

Планете вцепившись в загривок,
летишь неизвестно куда

К
ак все это неуловимо –

рожденье, и смерть, и вода

да, неуловимо, случайно –
тропинки, травинки, стихи

и это мерцание тайны
на дне обмелевшей реки.

 

 

Зародыш

 

Когда я был фасолинкой, когда
я состоял из хрящиков медовых,
полупрозрачных, мягких, бестолковых;
когда вокруг меня была вода,
точнее, воды, воды... я парил в них,
качался, плыл... и соком материнским
моё переполнялось существо -

тогда, наверно, было хорошо мне,
тогда и был я счастлив...

Но не помню,
не помню, к сожаленью, ничего.

 

Карета

 

Когда – какой-нибудь зимой –
все наконец умолкнут споры, –
неслышно явится за мной
карета-мягкие рессоры.

Она помчит меня туда,
где ни жестоких нет, ни слабых,
на поворотах и ухабах
покачиваясь иногда.

И будет снег, и будет смог, 
и ночь, и стук копыт по насту:
– Как жил ты, 
            как ты жил, сынок?
Как жил, 
       как жил, 
               как жил без нас ты?

В покрытой корочкой душе
такая вдруг пробьётся мякоть, 
что мне захочется заплакать

Н
о не получится уже.

 

 

* * *

 

                         Там на ином, невнятном языке
                         П
оёт синклит беззвучных насекомых...
                                      (Николай Заболоцкий
)

Этот лепет травы..то там, под травою ты слышишь
в лабиринтах, сопя, бродят сонные тёплые мыши, 
и, с работы спеша, всё шуршат и шуршат муравьи.

Эта музыка..ыла задрав, дуют в трубы и горны
виртуозы-жуки; уховертки поют о любви
и играют на скрипках; а рядом, в пещерах просторных
распевают мокрицы слезливые песни свои.

Там, наверное, и для меня приготовлена полость:
охраняют её до поры муравьиные львы –
чтоб, как время придёт, окончательно вплёлся мой голос
в этот хор земляной и в младенческий лепет травы.

 

==================================================

 

ФИНАЛИСТ  КОНКУРСА  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2018 года

 

Игорь Лазунин (Санкт-Петербург)

 

Пасха

Вспыхивая, спичка произносит: «Черчилль».
Страшный был, наверное, премьер-министр,
Если врассыпную убегают черти.
Или мыши прячутся среди канистр.

Что ж вы? Веселитесь, я вас не ругаю.
Скоротаем время в дружеском ключе.
Я ведь этой ночью тоже зажигаю,
Только свечку на пасхальном куличе.

В этом свете жизнь встает в тоски заплатах,
Водкою обезображенной каргой.
Если бы я не был черств и вдруг заплакал – 
Слезы были б приторнее, чем кагор.

От огня бликует белая глазурь.
И фитиль рассыпал красноватый треск.
Ковыряется бревном в моем глазу
Т
от, Кто, как всегда, Воистину воскрес.

 

***

Залихватская девочка, ты выкидным язычком

Вытворяешь такое, куда там другим, с перочинным.

И в тебя, как в колодец повадились падать ничком

С перерезанным сердцем мужчины.

Аккуратней облизывайся и, смотри, не порань

Свой вишнёвый на цвет, с нержавеечным привкусом ротик.

Сколько раз упускал я возможность сказать: «Не пора ль

Позабыть про мораль, от которой обоих воротит

Я боялся молиться другим, ты была мой тотем.

Я послушно стоял привидением за занавеской,

Без малейшего шрама, и очень завидовал тем,

Кого ты превращала в нарезку.

 

***

Вдали Нева облизывает крепость.
Мы вместе – это страшная нелепость.
Но кажется, что если жить с умом,
То счастье к нам приложится само.
Иначе незачем бродить по Стрелке,
Где мы в одной, но не в своей тарелке,
Где спрятан в красных тюбиках огонь,
И сумрак переливчат как гармонь.
Взаимные упрёки подытожа,
Не паникуй. Мы сильные, мы сможем,
Чтоб неразлучными остаться впредь,
Бояться, ненавидеть и терпеть.

 

***

Прямо над улочкой узенькой,

Не отовсюду видна,

Брызжет классической музыкой

Свежая рана окна.

Кто там за шторкою бежевой,

Сам становясь сквозняком,

Скачет по клавишам бешено,

Как по стеклу босиком?

Звуков лихих авиация

Мёртвые петли чудит.

Входит в пике вариация,

И никого не щадит.

Мне же приятнее немощный

Звук, будто полунамёк –

Мне позволяет быть мелочным

Сердца тугой кошелёк.

 

ВЕСНА ИДЁТ

 

Солнца шар с утра надут,

В парке шепчутся скульптуры,

Крепкий старикашка дуб

Хвастает мускулатурой.

Синь прозрачна как боржом,

В дырах луж лежат дорожки.

Перед пьяненьким бомжом

Черти начищают рожки.

Но зиме не отойти

От забот. Позёмку стелет.

Нарезает ассорти

Из капризов и истерик.

Лишь приезжий стихоплёт,

В городе пургой объятом,

Слышит, как весна идёт

Где-то рядом, где-то рядом.

 

***

Увядал Пастернак.

Выцветала Цветаева.

Жизнь вокруг просто так

Разрушалась и таяла.

Не горело в огне,

И почти не поношено,

Умирало во мне

Что-то очень хорошее.

Что вело за края,

И всегда удивительно.

Без которого я – 

То, что вы сейчас видите.

Ничего своего.

Сердце стало для мебели.

Нелегко без того,

Чего может и не было.

 

***

Похолоданье наступило,

Причём обеими ногами.

День свежий, как бревно на спиле,

И свет расходится кругами.

Ледком помазанные лужи,

Чисты, как души перед Богом.

И если хоть чуть-чуть получше,

То это было б перебором.

Округу будто постирали,

И нет желания прочней,

Чем быть деталью пасторали,

И жить, и затеряться в ней.

 

КОСТЁР

Отмель ночи тесна.

В рыжеватых пластинках

Нерестится сосна –

Мечет искры-икринки.

Не в меня эта снедь.

Лоб в испарине мокнет.

Натолкнувшись на смерть,

Грудь возьмёт и замолкнет.

Солнце встанет, уже

Сможет ветер прогорклый

Волосинки ужей

Зачесать на пригорок.

И от страха сильней

Мышь, заползшая греться,

Под ветровкой моей

Будет биться, как сердце.

 

***                                                   

Просто, я другое дерево.                                                                            Г. Поженян

 

От ветра себя не укрыть, ни вороне, ни голубю –

Берёза раздета. Рахитных суставов клише.

Вот так же с досадою смотришь на женщину голую,

Которая в юбке и блузке была хорошей.

Других одевают по моде в извёстку гашёную.

Извёсткой твоей некрасивости не изменить.

Ты лучше забудь про моё обожанье грошовое,

Небрежным касаньем руки говорю – извини.

Я сам по себе, ты сама… Вот такая ботаника.

Привычный удар топора, ты пропала, я – пан.

Зима. За стеною снежинок растрепанных паника.

В печи безупречно красив твой разрубленный стан.

 

***

Нет ни выси, ни глубин,
Плоско, но причудливо,
Но становится другим
Химсостав предчувствия.

Та же лампа, тот же свет,
Тень от штор прибоями,
Но читаешь текст газет
Скрытых под обоями.

Жизнь до родинки видна,
Близкая, коварная,
Словно голая жена
П
роскользнула в ванную.

И слетаются легки,
Прекратив верчение,
Звезды, будто мотыльки,
На твое свечение.

==================================================

 

ФИНАЛИСТ  КОНКУРСА  «ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ»  им. Н.С. Гумилева  2018 года

 

Вячеслав Иванов (Смоленск)

 

***

 

Автобус. Девочка с айфоном.

Бомжи несут сдавать картон.

И от Собора долгим звоном:

Динь-дон, динь-дон, динь-дон, динь-дон

 

Старушка с палочкой. Рэнж-Ровер.

Собачка клянчит колбасу.

Всем на Земле раздали роли.

Динь-дон, - не смей ронять слезу.

 

Сарай. Бараки. Новостройка.

Брусчатка. Пар. Открытый люк.

И переполнена помойка.

Динь-дон, динь-дон, - всё громче звук.

 

Мороз. Протянутые руки

Цыганских женщин и детей.

Динь-дон, динь-дон, - по всей округе.

Динь-дон, - ронять слезу не смей.

 

Ступени. Золото. Иконы.

Снимай ушанку – бей поклон.

Прими судьбу свою покорно.

Динь-дон, динь-дон, динь-дон, динь-дон.

 

 

***

 

Живу в молчании. А с кем

Поговорить? Все безъязыки.

Не помогает мне в Москве

Ни мой могучий, ни великий.

 

От тишины с недавних пор

Пишу рифмованные строки

О том, как мой унылый двор

Облюбовали две сороки.

 

За ними трудно повторить

Произносимые созвучья.

Но с ними можно говорить,

Забыв великий и могучий.

 

Я из окна кидаю хлеб

Двум черно-белым балаболкам.

Язык их, кажется, нелеп.

Но и в моем не больше толку.

 

 

***

 

Нежностью первого снега

Я покорён.

Ни одного человека

Под фонарем.

 

Только потоки снежинок

В светлом пятне.

Сколько исправить ошибок

Хочется мне.

 

Если бы ты понимала,

Если… Хотя

Утром какой-нибудь малый,

Здесь проходя,

 

Грязной кирзою натопчет.

Варвар! Ты знал,

Сколько мне стоила ночи

Той белизна?

 

 

***

 

Когда Серега умер от запоя,

За ним прислали ржавую Газель.

Тем утром на дорогах Уренгоя

Заснеженный свирепствовал апрель.

 

Машина у подъезда сев на брюхо,

Не в силах скорбный свой продолжить путь,

Беспомощно завыла, как старуха,

Пришедшая соседа помянуть.

 

И кто-то говорил: « Серега шутит!

С ним вечно приключается курьез!».

И было что-то страшное до жути

В бессмысленном вращении колес.

 

 

***

 

Просить остаться уходящего

Еще зазорнее, чем паперть.

У нас есть только настоящее:

Вот этот стол и эта скатерть,

 

И занавеска, что качается

От ветерка, и запах лета.

И я сейчас могу отчаяться,

Но завтра станет прошлым это.

 

Оно поблекнет и осунется,

Как человек с тяжелой ношей.

Вот, ты уже идешь на улицу.

И я уже почти что брошен.

 

Но с точки зрения грядущего,

В масштабе всей моей планеты

Ничтожно всё. Но ты, идущая

К такси, не ведаешь об этом.

 

 

***

 

Дорога – пыль. Дорога – снег.

Цветы на ней найдешь едва ли.

Я прочь уехал от печали.

В вагоне – пьют. В вагоне – смех.

 

Постель прописана в билет.

В окне – дома. В окне - посадки.

Во мне - туманные догадки,

Что счастья не было, и нет.

 

А проводница гасит свет.

Она – здесь власть. Она – здесь сила.

Она вчера меня спросила:

«А ты случайно не поэт?».

 

Я открестился: «В наш-то век

Какие могут быть поэты?».

Все на Земле уже воспето.

Дорога – пыль. Дорога – снег.

 

 

***

 

Так ветрено. Ты пишешь мне: «Привет».

Я брат тебе? Ну, что ж, прощай, сестрица.

А полиэтиленовый пакет

Поднялся над домами, словно птица.

 

Не зная притяжения Земли,

Он видит, как пишу тебе я: «Ира,

Как жаль, что мы с тобою не смогли

Вот так же воспарить над этим миром».

 

И в этом точно нет ничьей вины.

Да просто под ногами слишком шатко.

Как сверху мы, наверное, смешны

В печально разноцветных зимних шапках.

 

Ты спросишь: «Ты расстроился?». Ничуть!

Пускай, ты посчитаешь, я с приветом,

Но знаешь, я чего сейчас хочу?

Стать полиэтиленовым пакетом.

 

 

 

Велосипед

 

Мне снился мой велосипед –

Складной видавший виды Аист.

Как будто я на нем катаюсь.

Как будто мне двенадцать лет.

 

Дороги пыльной полоса

Мне тоже снилась ночью этой.

Как будто день. Как будто лето.

Как будто я открыл глаза.

 

А на багажнике моем,

Поджав колени, ехал Боря.

Как будто он еще не болен

И покидать способен дом.

 

Всю ночь мы с ним с горы неслись,

И непрерывно хохотали.

А я крутил, крутил педали,

Опередить пытаясь жизнь.

 

 

***

 

Как живу? Да обычно весьма,

Как положено жить человеку.

За окошком - скорей бы весна –

Листья медленно падают в реку.

 

И такая ж осенняя грусть

На картине твоей без названья.

Раньше думал, от горя сопьюсь,

Но недуг победило сознанье.

 

Пью – не смейся - настои из трав

И хожу до обеда в халате.

А сегодня, тебя разгадав,

В безвозвратное прошлое глядя,

 

Стер с холста безымянного слой,

А под этой картиной другая.

Там в подснежниках поле весной,

А не птиц улетающих стая.

 

 

***

 

…А ночами к Ивановым от Иванниковых

К таракану приходила тараканиха.

 

Пахла медом и корицей, расфуфырена.

То халвы кусок притащит, то зефирины.

 

Вот сидят, жуют часами втихомолочку.

Что останется – запасливо на полочку.

 

Предлагал у Ивановых он остаться ей, -

Уходила – провожал до вентиляции.

 

Долго думал, шевеля усами рыжими,

А потом в кладовке прятался за лыжами

 

Возле банок с огурцами и капустою,

Всем хитином одиночество предчувствуя.