Все произведения автора Ася Анистратенко

Кукольное
Не все же нам плакать, мой грустный Пьеро, не все же нам биться
Пустой головой о картонную твердь родимых коробок.
Пока наш хозяин качает хлыстом ухоженный бицепс,
Мы оба могли бы отсюда сбежать. Я знаю дорогу,

Я знаю, где доски расходятся в лаз — за старенькой ширмой,
Хозяин найдет себе кукол других, хороших и разных...
Но ты не решишься, мой милый Пьеро. Ну что же, спляши мне,
Ведь в наш переулок с утра завезли малюсенький праздник,

Давай же, мой грустный. Тебя ли учить коронному трюку:
Смеяться, роняя стеклярус чудных соленых горошин?..
Ты слишком влюблен в этот старый чулан, в хозяйскую руку
И новенький хлыст. И не веришь в меня. Давай, мой хороший,

Нам есть что оплакивать — будем плясать! Уважим обычай.
Стучи по коробкам, буди остальных. Подумаешь — полночь...
Ты слишком печален, и слишком красив, и слишком забывчив:
Сегодня целуешь-ласкаешь меня, а завтра — не вспомнишь...

Услышит хозяин, устроит разнос. И будет обидно,
Что вновь не сбежали — ни ради себя, ни ради протеста...
Хотя бы не плачь, моя радость. Ведь я — твоя Коломбина
На вечные веки... а далее все — по старому тексту.


20.05.2002

брату и себе
Кто ни спросит, мол, что с тобою,
Никому не ответишь правды.
Отшутившись удачной фразой,
Только пальцы прижмешь к вискам.
Видишь, память — под стать прибою,
Что услужливой или праздной
Лапой шарит по дну и сразу
Все находки несет к ногам...

Генератор случайных чисел
Замыкает на этой дате.
Наслаждайся ненужным даром
Вольно странствующей волны...
Что, служители горней выси,
Засмотрелись, поди, куда-то,
Не отбили крылом удара...
Впрочем, может, и не должны.

Ах, пора бы уже, пора бы
Научиться тебя беречь им
От того, кто опять бормочет
«Что, хороший мой, что...» во сне.
Знать, кому-то из них по нраву
Предсказуемость этой встречи,
Повторяемость этой ночи,
Вечный город сурка в окне.


20.05.2002

бессловесное
*
Кто только сказал эту глупость: своя, мол, ноша не тянет...
Тянет, и еще как, но поскольку своя — разделить-то с кем?..
Мания всепонимания, отпусти меня. Ну же, хотя бы
Кто-нибудь: поговорите со мной — хоть раз — на моем языке?

Подумайте обо мне, подберите отмычку, ключик.
Не дайте проплакать ночь, не позвольте после сойти с ума,
Сделайте что-нибудь, чтобы потом получилось — лучше.
Господи, как быть женщиной, если все и всегда — сама?

Господи, ведь во мне ничего — ни от матери, ни от Терезы,
Ни доброты ангельской, ни иных подходящих черт...
Зачем же опять пытают меня дурацким тестом на трезвость:
«Ты только пойми меня правильно...».
Я-то пойму. Объясни, зачем.


**
...потому, что умру. И еще потому, что умрешь
Ты, как и все остальные, вплетенные в этой судьбы пряжу,
Благословляю все: сведенных пальцев крупную дрожь,
Когда стакан с валерьянкой бьет по зубам, не дается, пляшет.

Благословляю разлуки, потери, измены, слои вранья,
Все, что делает душу тоньше, мудрее, сильнее, злее...
Если нельзя без предательств, пускай тогда — меня, а не я:
а) узнаю об этом наверняка, и б) переболею...

Если нельзя без боли (куда ж без нее?) — значит, здравствуй, боль.
Я отступаю на шаг от бумаги, нотного стана, мольберта...
— Видишь? оно происходит. Взаправду. Здесь и сейчас. С тобой.
Вижу. Боль нестерпима. Но выживу — и напишу об этом


20.05.2002

плыть
Что мне с этой любви? как всегда, ни детей, ни долгов,
Ни разношенных тапочек, ни дармового уюта.
Только вечная качка, как будто бы дом мой — каюта
Между небом и морем, а не между двух потолков.

Что мне в этой любви? только слушать обратный отсчет
С перебоями в сердце, разлукой посаженном на кол.
Только плыть в темноту и не видеть ни карты, ни знака,
Только собственных слов слабый проблесковый маячок.

Можно плыть на него. Можно плакать холодной двурогой
Тонкогубой луне. Можно верить прощальной строке.
Но и эта строка не отпустит тебя налегке.
Поцелует в дорогу.



20.05.2002

*** (Знаешь... А это ведь ненадолго)
***
------Ты изучаешь идиш,
------Я же — вельми понеже-
------древне...
------ ------ Алексей Сычев


Знаешь... А это ведь ненадолго.
Слишком непрочная штука — нежность -
Держит нас вместе (вельми понеже)...
Нежность — не совесть, не чувство долга,

Не алименты, не страсть, не жалость...
Только и дел: целовать украдкой -
Спящему — краешки губ и складки
Возле... И только бы задержалась -

То ли секунда, а то ли время —
Все, сколько есть... Постояло б где-то -
Старый трамвай на краю рассвета -
Не торопясь уравнять нас с теми,

Кто расстается опять и снова...
В пары друг другу себя не прочим.
Нежность. Не больше. Едва ли. Впрочем...

— Спишь? Разбудила? Скажи хоть слово...


20.05.2002

* (тихо)
Тихо мне. Снежно-сугробная немота.
Курю. Фокусирую взгляд
на заоконной ветке... на раме... на ветке... на раме...
Рассеянность: не такая, чтоб ложку нести мимо рта,
Но все остальное — мимо меня и между мирами...

Бытописать жизнь? но где же он, собеседник,
Не ждущий паузы, чтобы вступить со своей темой...
Равнозамкнутость всех кругов. Равнозабытость всеми.
Все хорошо, все плохо и все равно.
Тем и

Тихо мне.


20.05.2002

*** (город)
Я-то верила: город вышит
и распят на оконных пяльцах,
улыбается: «Здравствуй, гость!»
Оказалось, что город слышит
хруст, с которым сжимают пальцы,
вздох, с которым идут — насквозь,

Оказалось, что он — как омут:
неразборчив, и тих, и жаден,
и все время глядит в упор,
что от шепотов темных комнат
и до самых интимных ссадин
все годится ему на корм,

Что играй, да не заиграйся,
не теряй головы, подруга,
покупаясь на пятачок...
Город памятлив и опасен,
переулки ведут по кругу,
круг сужается, как зрачок...

Неприкаянность — или совесть?
только ноет, и ноет, ноет...
Так ли ночка была сладка,
чтобы синью своих бессонниц
город после следил за мною,
продавая меня с лотка,

выдавая как инородца,
насмехаясь над иноверьем -
за спиною или в глаза,
попрекая меня сиротством,
загоняя меня как зверя
за флажки-огоньки-вокзал...

Чтобы мял меня, как бумагу,
и раскручивал каруселью,
чтобы метил штрафным числом...
Чтобы, приноровившись к шагу, -
и единственное спасенье,
и привычка, и ремесло, -

набухали слова, как жилы,
подставляя себя под иглы
непутевых моих врачей...
Чтоб учуявшие наживу,
искушенные в этих играх,
стали целиться — кто ловчей

попадет в незастывший слепок,
в новорожденный теплый сгусток,
первым выкрикнет: «Сочиняй,
ты — любившая слишком слепо,
ты — нелепым своим искусством
сохрани, сохрани — меня».



20.05.2002

Случай
В темно-синем морозном небе труб замерзших замерзший дым.
Я шагаю своей дорогой. А в квартале, что за спиной,
Раздается короткий выстрел. Как короткий удар под дых.
Интересно. Мишень могла бы оказаться случайно мной.

Вот такой вот расклад выходит: старший козырь у темноты...
Пять минут спустя (я шагаю) — бесполезной сирены вой.
Интересно, к какому краю в эту полночь подходишь ты?
Если ты вообще подходишь. Если ты вообще живой.

Очень тянет набрать твой номер, только перебужу весь дом...
Полчаса на метро, трамвая то ли ждать, то ли ехать так,
На подкидыше... Я шагаю. Чередуется выдох-вдох.
Интересно, что я живая. Интересно, что я — не та.

А хандрила-то как, хандрила... Получается, не всерьез?
Получается, все терпимо — что не катаньем, то мытьем?..
Я шагаю. Морозный воздух через ноздри — почти до слез.
Потихонечку отпускает. Экзистенция, мать ее.



20.05.2002

Музыка возвращается
Музыка возвращается по частям.
Звук изнутри упруго щекочет губы.
Шарик, долго блуждавший по плоскостям
Времени и пространства в стеклянном кубе,

Падает сквозь один из возможных дней,
Думая, что лабиринту дано решенье,
Стукается о дно и на самом дне
Не прерывает замкнутого движенья...

Музыка возвращается. Как во сне
Строчки, как неуместный налет весенний
На октябре (солнце в лужах)... И бог бы с ней,
С музыкой, только внутренний собеседник

Надоедает — пора искать побойчей,
Старую нить завязывать в новый узел...
Ни для чего. Как единственное «зачем» —
Шарик отыщет очередную лузу,

Вынырнет в измереньи, где так свинцов
Воздух, что гасит, как вата, случайный отзвук...
Странно увидеть в пудренице лицо,
Не поспевающее за метаморфозой.


20.05.2002

spectator
От вечерней прогулки по городу — столько кайфа!..
Отодвинула мысли, как лишний культурный пласт,
Для несбыточной ванной искала безумный кафель,
Любовалась фасонами обуви «пять зарплат»,

Запах кофе вдыхала, смотрела в глаза прохожим
Без эмоций, почти как фотограф-профессионал...
Улыбалась тому, что как будто на всех похожа,
И роняла окурки в затянутый льдом канал.

В ювелирной витрине неспешно вращалась призма,
В ней моргали неоновым спектром огни «КИНО»...

Я придумала уравнение оптимизма:
Называешь причину подохнуть и ищешь «но».


20.05.2002

стенки-заборы
Мне не веры в себя не хватает: такого добра,
как ни странно, в избытке, могу и с тобой поделиться...
Мне не нравятся эти зовущие к близости лица,
эта морось ноябрьская и полоса утрат,

мне не нравится твой постоянный душевный раздрай:
слишком хрупок твой мир, слишком близко в нем пограничье...
Я ищу отговорки за ради каких-то приличий.
Ты же все понимаешь иначе, играй — не играй,

переводишь в систему каких-то своих единиц,
разбираешь неправды и правды бесцветные нити
и упрямо-тактично, «позвольте», мол, да «извините»,
начинаешь ответным враньем ретушировать дни.

Мол, живу ничего себе так (это полвранья),
все в порядке, терпимо, нормально, прорвусь... знакомо.
У тебя не болит, у меня не болит... У фантома,
вероятно, болит. Так какого же черта я...?

Все в порядке, ага, отвечаю тебе с ленцой
(а чего еще ждать от какой-то из третьих лишних?),
и пишу, и пишу, чтобы в жизни чего не вышло.

Ты боишься меня. Я забыла твое лицо...


20.05.2002

Ворожба
Станется, уж с меня-то, ты знаешь, станется.
Сляжется или сложится — как получится.
Я же гуляка, аристократка, пьяница,
Я в этом городе мало кому попутчица,

То по-мужицки прикуриваю на улице,
То покупаю коньяк, чтобы наконьячиться.
А наконьячусь — и окунаю во тьму лицо,
Чтобы придумать тех, кто еще не значится

В списках однажды бывших, уже целованных,
Любленных-перелюбленных, все отдавших,
Бросивших или брошенных, избалованных,
В том или этом ракурсе пострадавших...

Где они, мои рыцари, богатыри мои?
Ведать не ведают, как будет вскоре больно им!..
И ворожу, и в упор не слежу за рифмами.
Все пригодятся: глагольные, не глагольные...


20.05.2002

*** (записка без адресата)
...синеглазый, я знаю: соседи, жена.
Я молчу столько лет, и трезва и пьяна.
Дорогая цена, но я помню, за что — она.

Там, должно быть, Меркурий направился вспять.
Видишь, память — не совесть, не выгонишь спать.
А представь, у меня седина, уж почти что прядь.

Да и вся я, выходит, давно не юна, -
Длинноногих девиц подрастает волна,
Да куда подрастает — намного взрослее нас.

То, что мы постигали с тобой по судьбе,
Нынче лет так в двенадцать включают в ликбез.
...Я пишу это, кажется, вместо письма себе,

Потому что боюсь разговоров и встреч,
Потому что проверено — к черту речь:
Чтобы что-то сказать тебе, надо с тобою лечь.

Тишина каждый год прибавляет в цене.
И бумага не терпит, а как оно — мне?..
И глаза твои — чем глубже в прошлое, тем синей...



20.05.2002

Deus ex machina
Этот город рассыпается в осколки:
Листья, лужи, горы сора и трухи...
Ломкий голос в телефонной звукомолке
Отпускает мне грядущие грехи,

Он не думает, не чувствует, не знает,
Что прописан в этой трубке навсегда...
Ах, куда меня заводит заводная
Путеводная капризная звезда!..

Ах, не надо бы, не надо бы, не надо...
Десятисекундной яркости болид,
Хрупкий бог неврастенического склада —
Покажи мне, где у боженьки болит...

Подорожником на ранку — ненадолго,
И не в тягость, и не в радость, и не в грусть...
Город — стог, а мы с тобою — две иголки,
Потерявшись — потеряюсь, не найдусь...

И ладонь вот-вот скользнет по бледной коже,
По губам твоим, обветренным, сухим...
Если ты меня разлюбишь, если сможешь -
Что больнее — разлюбить мои стихи -

Обещаю: не писать проникновенных
Долгих писем: мол, одумайся давай,
Не глотать колес, не резать в ванне вены,
Не соваться Берлиозом под трамвай.

Я найду окно хорошего размера
И усядусь в нем на облачном ветру
С сигаретами и абсолютной верой
В то, что вся и окончательно умру.



20.05.2002

*** (в ту же тему)
Сигареты уходят снова по пачке в сутки,
Как три года назад — от развода и до романа.
И все чаще и чаще в моторе шумы и стуки,
Но курить не бросаю упрямо. Сойдет. Нормально.

Вот такая вот осень однажды с тобой случится.
Так что даже не переживаешь — пережидаешь.
Как на счетчике километры, мелькают числа.
Я бы с ними поторопилась, хотя — куда уж?

На асфальте листва и лужи — не едут лыжи.
Вот — сижу в долговой и моральной октябрьской яме,
Утешаясь одним: что я все еще что-то слышу
Днем и ночью, в метро и в постели, во сне и въяве,

Что рифмуются строчки — о красном, зеленом, сером,
О «какими мы были» и «кем мы уже не станем»...
Если ревность холодной ладонью прихватит сердце,
Все равно ни на дюйм не изменит предначертаний,

Если совесть проснется — я выдам ей валерьяны,
Димедролу, феназепаму — пусть спит покрепче.
Было б где упираться, за что побороться рьяно...
Ничего не зовет и не плачет. А голос шепчет,

Голос шепчет, торопится время, мелькают даты.
Ничего не решая, дороги не выбирая,
Пережду эту осень, чтоб после рискнуть — куда-то,
И сорваться в декабрь, как с трамплина и просто — с края.


20.05.2002

*** (небо над городом ночью)
Небо над городом ночью — белым-бело,
Будто беременно снегом, и носит с марта,
И разродится вот-вот... Мягко, тяжело
Ухнет на город, засыпав на нем помарки,

Метки и правки. Работая по ночам,
Выбелит местность авралом к декабрьской сдаче
Выпуска. Две тыщи первый — пошел в печать,
Номер две тыщи второй до сих пор не начат,

Ждем по привычке: событий, имен... Зачем?
Хрупкое равновесие не случайно
Складывается из самых простых вещей:
Дремлет собака. Щепотка жасмина в чае.

Короток список того, что легко отнять.
Много длиннее — чего предстоит лишаться...
Близкие живы и не предают меня,
Глядя в глаза. И спасибо на том. Ни шанса

Предотвратить неизбежное. В прочем — мне
Боязно тронуть песчинку: сойдет лавина...
Белое небо. Скоро родится снег.
Там будет видно...


20.05.2002

* * * (Подруга встряхивает челочкой)
Подруга встряхивает челочкой,
Бьет каблучками, как копытцами,
А ты подглядываешь в щелочку
За тем, как по ночам не спится мне,

Как без тебя совсем не пишется,
Как — невостребованной почтою -
Стихи, посчитанные лишними,
Бредут, переступая строчками

С такой знакомой интонацией...
Но полно полнить мир уродцами.
Уж лучше я, для блага нации,
Перечитаю на ночь Бродского,

Лишь если очень уж попросится,
Пущу на лист — почти нечаянно -
Осеннюю чересполосицу
Сплошной фигурой умолчания.


20.05.2002