Все произведения автора Сергей Бойченко (Серхио)

В ПРОФИЛЬ ВОРОНА (1999 – 2002)
* * *
потому что все кончилось. сразу река застыла,
стало прозрачно, сквозь лед проступили буквы,
цифры. мне сделалось все постыло.
я понимать стал лучше хромую крякву.

все улетели, все уже над синаем,
ты одна ковыляешь, по льду скользя.
любимых бросать нельзя и друзей нельзя.
кто как не мы с тобой это знаем.

* * *
по реке моей тихой плывут челны
скользят не гоня пред собой волны
по течению льются
по шляхам моим битым пылят волы
спешат шарахаясь от волци злы
копыта бьются

струг ли телега - брус ли круг
это я еду к тебе мой друг
увижу вдруг

* * *
на этих худеньких плечах
висело виновато платье
напоминая о расплате
за смех в октябрьских ночах.

застиранное и забытое
держась одной хрустальной звездочкой
ключицей к плечику прибитое
под исключительною мордочкой.

на мебели теперь остались
осенних лапок отпечатки
во рту словечки цвета стали
в тетрадке вязь и опечатки.

то мерзнет во дворе, то тается
я никогда не жду ответа
на плечиках твоих болтается
кусочек счастья, обрывок лета.

* * *
мс
не белое небо, не влажный комок грусти
а косточкой белой, авророю, лапка хрустнет
прижмет эрмитажем, анничковым попустит.

зеленою медью страдают мои мосты
в балтийскую зелень впадают мои каналы
позеленевшие смотрят сквозь сон фигуры.

с досок соскабливают анналы
и тычут в дождь и ворон персты
смеющиеся надо мной авгуры.

* * *
обол суют за летний перевоз,
за медленный в то царствие обоз,
полцарства за скотину, за коня,
а кто полушку вставит за меня.

я умер, да, я к этому привык,
припарка мертвому,- монета под язык,
в четыре мне привидится химера,
ей будет вид красивый, имя - вера.

* * *
время кончилось. в заначке есть пространства и погода.
осень плачет и зимою и в другое время года.
сочетанье настроений называется природа.

день на сумерки меняя, лес заводит за кулисы,
здесь, показывает,- совы, здесь, показывает,- лисы.
под луною врут, под солнцем, называются - актрисы.

зонт давно дождя не держит, в нем дырявое пространство.
горизонт напоминает и тебя и постоянство,-
убегающее свойство непредвиденного пьянства.

к снегу кончилась погода, климатические зоны,
часовые пояса и часовые у вагона.
смена ветра флюгерами называется - сезоны.

время кончилось в заначке. и коньяк и папиросы.
отсырели летом спички, а потом распались пачки.
и березы рвут тельняшки, сухопутные матросы,
и медведи от погоды загодя впадают в спячку.

я люблю тебя сильнее, чем пространство или время.
красный лист к утру залает, рыжий лис падет со древа.
ты - погода, то есть вымя, мне доящееся в темя,
в долю ту мою, что справа, в долю ту мою, что слева.

* * *
а слыхали ли вы, как поют полевые дрозды
на просторах полей многомильных, заброшенных, пыльных?
есть десятки имен у одной беспризорной звезды,
но они псевдонимы, поэтому лгут и бессильны.

а дрозды все поют или большею частью хрипят,
только все безнадежней, все реже, все тише и тише.
они думают, глупые, звезды их слышат, не спят,
но неправда все это. все спят и никто их не слышит.

* * *
осень еще не пришла, но уже заметна.
в сердце холода больше, в голове - ветра.
плача по ипполиту убивается федра.

осень еще придет, еще будут листья
падать, тихонько тлеть, а потом сгорать.
осень имеет стать и повадку лисью,
кур будет красть, лукавить и мышковать.

осень уже пришла, но еще не заметна.
осень сдувает федору мягкого фетра.
плача по лету, плача по новому лету

осень хоронит себя, убивается.
федра с любовью и жизнью своей прощается.
самоубийство - грех, но федре прощается.

осень, приди ко мне, пока я живой,
пока я могу смотреть, осязать и слушать.
пока не пришел кадиллак за мной гужевой
свезти на ближайшее кладбище мою душу.

* * *
равномерно колеса стучат на стыках,
зная рельсы длину, измеришь скорость.
можешь пальцем в окно на корову тыкать,
а корове-соседке, увы, лишь выкать.

осень. местные бабы сбирают хворост,
сучья тоже годятся, блины коровьи.
от пространства, купленного навырост -
сухость в горле, в глазах соленая сырость.

позаботиться в поезде о здоровье
очень просто - хлебнув коньяку из фляжки.
вспомнив давнее - странной люблю любовью -
видишь даже в корове-соседке вдовье.

то, как-будто случайно, покажет ляжки,
то припудрит нос, то подкрасит губы.
не заметить сложно, а видеть тяжко -
предлагаю ей из заветной фляжки.

ее ласки, наверно, дики и грубы,
как потуги осенней родной природы...
снова пялюсь в окно долго и тупо,
воплощая образ живого трупа.

* * *
расставаться не трудно, трудно вернуться назад,
первым шагнуть навстречу, поднять глаза,
трезво смотреть на вещи, если мешает слеза.

расставания суть карман, исполненный черных дыр,
это субстанция, из которой построен мир,
это самый грустный и популярный клавир.

расставаясь не надо лгать, есть предел и для лжи,
лучше пойти упасть в спелой высокой ржи
и полежать часок. мало - еще лежи.

встречи у нас для сердца, расставания - для души,
и пока моя лодка не скроется за камыши,
не уходи, мой дpуг, маши мне рукой, маши.

* * *
каждый день падают стопки книг,
с каждым днем ближе день, когда листья
станут падать, и каждый миг
рассыпаться будет во мне и в них
на кусочки мелкие хрупкого ломкого счастья.

и охватит меня и листья такой покой,
успокоение, радость лежать на почве
голой под рыжей сосной где-нибудь над рекой...
если только наступит когда-нибудь день такой,
я пришлю тебе пару листьев по почте.

я приду к тебе сам, но уже на исходе зимы,
я хочу заслониться льдом от сумасшедшего лета.
все потом. я устал от скачки, от кутерьмы.
день наступает, я чувствую скоро все мы:
книги и листья и я облетим еще до рассвета.

* * *
включаю музыку, сразу ее выключаю
не слушается ничего, я по тебе скучаю
чаю не пьется, кофе, души я в тебе не чаю

не пьется мне даже водки, не то что кофе
я помню худенькую тебя в этой красивой кофте
на сломанной нашей тахте, все остальное туфта

ты вскрикивала, дождь шумел, а тахта скрипела
может рыдала, может жаловалась или пела
капельками дождя, наплакала, сколько успела

ЖАДНАЯ ЛАМЕНТАЦИЯ
родные мои простите еще раз меня
и отпустите мне все отпустите меня
и я вам прощаю хотя на моей совести
веселых мало все больше печальные повести
романы (и флирты) с юлиями либретто
балетов где полураздеты одетты
другие грустные жанры и ржания конские
исторгнутые при падении вронского
в любовь не терзайте родные меня
печальными русскими повестями романами
домом моих трех лет трехсотлетием дома романовых
я мечусь между землями обетованными
я почти что уехал я заподозрен в измене
накормите прощением на доpожку меня
как евреев кормили в пути небесными маннами
как в дороги конце до икот овсами коня
а в иные века - дорогу железную - аннами

В ПРОФИЛЬ ВОРОНА
птицы в стаи сбиваются с курса сбиваются
люди с курса спиваются и убиваются
люди похожи на птиц своим грустным "курлы"
они любят улеты клюют по зернышку
они тоже поют своим хриплым горлышком
тоже гнездышки вьют иногда обживают углы

а бывает слепая глупая курица
перебегает на "красный" улицу
даже девица если это даже если краса
вещи века часто бывают хищными
птицы знания эти считают лишними
и трамвай поступает с курицей как лиса

ой вы думы ой сумы мои переметные
я хочу лететь да не перелетный я
буду век доживать в своем родовом гнезде
буду черные буквы плевать по зернышку
буду белую водку хлебать из горлышка
будут спрашивать где я сейчас - отвечу: в... везде



04.02.2003

ТОНКАЯ АБРИКОС (зима 2002)
* * *

я заведу пластинку, старую как печаль
пусть будет мало слов в ней и мало смысла
долго не будет нужно ей отвечать.

годы и месяцы нужные даже числа
все на пластинке нашей само сотрется
вдруг раскачается коромысло
тихо и свалится солнце.

будет вращаться осень, твоя листва
будет ходить вокруг уходящего лета
будет свистеть - твоя песенка спета
августа легкая астма.

ты доживешь, когда знаешь,- невеpно, зря
спрашивать у оконца
тусклое декабря
без клочка синевы, без пластинки солнца.



* * *

девочка, на фотографии это не ты
я просыпаюсь не утром, но очень рано
и ты в мои раны вкладываешь персты
в пагубы жертвенного барана.

если я говорю тебе про вокзал
я сказал тебе очень мало
отрежь сибири кусок, ямала
не трогай главное,- я сказал.

не трогай главное, мой курок
пусть про оружие нашептали
на самом краю, под пружиной, в стальном шептале
поют про себя "мой маузер-мой сурок".

моя дорогая дешевка всегда со мной
я даже знаю слова из которых пишут
двустволка с винтом позорное. и зверобой
который портит белке глаза которая дышит.



АМУРСКОЕ (ВОСТ.РАЙХ)

чай заваривать хорошо в пробирке
на ногах на двух хорошо по бирке
я тянь шаня снег никогда не таю
поднебесной смех и живу в китае.

а в сибири елки все больше сосны
в губы целю а попадаю в десны
открываю молча монгола губки
спят манчжурии вальсы на нежных сопках.

а когда летают мои голубки
то не ради денег ломают пальцы
10 девочек веною через вальсы
до колен не боле вздымают юбки.

веной синею едут моим шанхаем
пароходом морем потом трамваем
голубым амуром восточным рейхом
и другим попавшим под руку рельсом.



A LIVE-TAKING II

возвращаясь из плена
и позор и байда
красотой гуинплена
застывает беда.

переносицы мокнут
и потеют пенсне
треснут к осени окна
как затянут масснэ.

я задохнусь на марне
на ипритовом утре
пусть печалится марта
запекаючи утку.



ЭЛЬ ПАЛАСИО

паутинкой ветхой стиха скользя
ты запомнись троей я буду помнить
раскопать нельзя и забыть нельзя
как у борхеса ни одну из комнат.

где словам не верят а лабиринт
греков древних сказание утром ранним
раны вкруг и около драный бинт
и не лечит друг и не больно ранит.

если б не был я молод хорош и пьян
затянул бы песнь растянул баян
заглянул в составленные блокноты
где живут без песен слова и ноты.

где словам не верят всегда тихи
потому что тихо проходят сроки
не скажу, что правильные стихи
а скажу что медленные уроки.

как у борхеса, ни одну из комнат
раскопать нельзя и забыть нельзя
можно помнить пейзаж и наверно взять
пару-тройку пейзанок. и долго помнить.



* * *

по осенней непогоде
по упавшей домино
поцелуем страшно длинным
как индийское кино

дождь скользит. я плохо начал
мексиканский сериал
не выходит наудачу
даже долбаный триал.

ты раскрась меня в полоску
возложи меня на грудь
черно-белу папироску
на матроску не забудь

потому-что можно высушить
домино и раскурить
а черно-белое не выслушать
а и конечно не забыть.



* * *

(верочка feat. серхио)

там, где офелия сходит с ума от горя
в книжке про гамлета ваша лежит закладка
с вами весь мир то ли в сговоре, то ли в ссоре.

вашу ли книжность, леди, считать причиной
может быть, замуж за ветчину украдкой
ветхий тюфяк с одышкой считать мужчиной.

вредная эта привычка ведет к утратам
страх перед строчкой и вечер перед закатом
делитесь самым последним - ума грехами
леди, вы снова думаете стихами.



* * *

(верочка feat. серхио)

все часы отстают, вырывается нитка из рук
до заката еще далеко, но темнеет с полудня
я давно не ходила на берег и между камней
не стояла.

все часы отстают. здесь никто не натянет твой лук
молчаливые рыбы глотают холодную сталь
я молчу, дорогой мой, я жду и молчу столько дней
я уныло кричу.

потому что твой путь так обидно бессмыслен и долог
до заката еще я глотаю холодную соль
ветер в море уносит гребцов и сердечную боль
тонкой мышцы свисающий полог.

не стояла,- уныло кричу. каждый вечер оттуда
все часы отстают, каждый летний февраль
я боюсь не дождаться тебя и мне хочется плакать
возвращайся скорей, поднебесья крупой, я посуда
пододвинутая под печаль
атмосферные морок и слякоть.



* * *

(верочка feat. sergio)

ветер несет от угла до угла слова
пора ноября, и сорвана дверь с петель
в дырку за мышью заглядывает сова
не вспоминая, в которую из недель
в заброшенном доме шуршит по стеклу листва
которую я записала в разряд потерь.

пол не метен, и друга хуйня, и не грызен сыр
в той мышеловке, которую обещали
верили вашей сказке, до пустоты, до дыр
страшным мы занимались. верили и прощали.

последние мыши шуршат по пустым углам.
не соответствующей ни месту, ни мигу
себя ощущаю, остывший хлам
мусор в энцикликах урби эт миру.

мой ветер несет от угла до угла слова
их переписывают справа налево.
они не знают крыс языка. полова,-
не только вкусное варево

а способ жить по ту сторону хлеба
у св.антония отбирая пищу
по обе стороны и земли и неба.
худые крысы, толстые совы, как ветер, свищут.



THROUGH SPANISH BLOCKADE

стеариновые пальчики
оставались на стекле
оставляли свои кончики
волокно на полотне.

в этот вечер за июнями
я пошел и я любил
невообразимо юную
и красивую дебил.

получил за ней приданое
жалкий треп календарей
и предательство нежданное
чайных шелковых морей.

расстелясь бумагой рисовой
в дальний розовый восток
я ее с нее же списывал
каждый новый лепесток.

абрикосы пахнут грозами,
как дебил красивой локоть,
португальцы папиросами
самокрутками блокад.



ЕРУНДА

я любил твои мочки
целовал твои ухи
я хотел тебя очень
даже больше разлуки.

ты шептала над ухом
ты касалася платьем
ты была моим другом
последним
под пуатье.

эти зимние вишни
этих весен плоды
это крайнее-лишнее
как любовь и мечты.

ты заснула и падала
не тебе повторять
слово русское "падла ты"
слово русское "блять".



* * *

это тебе, наиля, это моей татарке
это прощения я попрошу за крым
было холодное лето, мы воевали жарко
бахчисарай... очередной рим.

долго копался в обрывках широкоскулых снов
вытащил-высмотрел только "кайсак" и "яма"
может быть, примешь немного лукавых слов
от бегемота, древнего гиппопотама.

ты не поверишь, газель, но твои глаза
смотрят обратно, не в ту старину-сторону
сказку твою мне не тебе казать
с дуба не каркнуть песней седому ворону.

бабушки принял ордынской глаза и дар
косо и по-степному смотрю на мир
всматриваясь в горизонт, нахожу татар
в собственном горе-халате не вижу дыр.

утро когда вечереет, я выхожу на пляж
вместо панамы напяливаю казан
русское слышу, вижу, а ем беляш
стольный мой град москва до сих пор казань.



БУСИНЫ

не бывал на востоке
дальше азии средней
постоял на пороге
потоптался в передней.

оста жидкие усики
полумертвый оскал
где вы, шустрые ослики
пестрый тощий шакал.

бухарой проталдычена
крыша мира моя
и земфира привычная
и щербета струя.

я люблю тебя, родина
за твою середину
у татарок смородина
а у русских - рябина.



* * *

натюрлих, ганс, я тоже в рот ебал
на бане приключившийся пакгауз
немного сонца в стынущей воде

я байрона и шмайсер вспоминал
почти без греческого th, почти без пауз
и штраусом поковырял в пизде.

стояла яхта, ганс, почти английская
и кот стонал в предчувствии предливера
и море было гречески-лидийское
и веверлей топиться шел без кивера.

натюрлих, запятая света-запада
хромою левою востоком западая
фашисты, ганс, меня толковей лапали
чем греки докатившись до китая.



КУРАГА АБРИКОС

у егерей привинчены
к зимним френчам значки
спят на груди в кармане
розовые лилечки.

у егерей в прицелах
горы и белая точка коз
из самых сладких целок
тонкая абрикос.

у этой козы в косичках
эдельвейсы и кровь
у этой козы в привычках
только любовь и небо.

тонет медаль в стакане
за тоненькую зейнаб
сверху кусочек хлеба
это ее любовь.


04.02.2003