Все произведения автора Геннадий Рябов (ГРиФ)

*** (Утро. Столица хоронит тирана)
Утро.
Столица хоронит тирана.
Лица в слезах, суета, кутерьма...
Граждане Рима, мне больно и странно:
вы в одночасье лишились ума.
Я говорил ему: Кесар, не надо
в боги стремиться и рваться в цари,
ждать поклонения глупого стада.
Друг мой, одумайся... Или...
Умри!
Всем узурпаторам место на свалке!..
Он мне в ответ, затихая:
«И ты?...»
Что ж, вы,
рабы,
причитая по палке,
мертвому волку несете цветы?..



28.02.2008

*** (Кина не будет... )
Кина не будет...
Для раздачи грез прислали пайку импортного зелья.
Но кинщик Ваня мается с похмелья – и болен, разумеется, всерьез.

А мы пришли смотреть на чудеса.
Нам твердо обещали: будет чудо – вовсю старались звезды Голливуда!
Но Вани нет как нет уж два часа.

На этой пленке сказка о любви, где Золушку спасает гладиатор.
Там термина... простите, губернатор злодеев мочит в ихней же крови.
Там горы жрачки, реки кока-кол, кругом цветет и пахнет маттиола...

Здесь бедный кинщик требует рассола.
Но Маня не дает ему рассол,
а лупит скалкой – гонит из семьи, от своего бесстрашия немея.

Ни Волт Дисней, ни Метро Голдвин Меер не ожидали эдакой свиньи.

И, затянувшись крепким табачком, бежит Иван во тьму, что было силы.
Луну – и ту в бараний рог скрутило – по небу пробирается бочком...

Народ ушел..
Сам бог велел залить
такой облом, такую вот непруху.
Лишь Катерину тискает Петруха в ряду последнем на краю земли...

И вроде бы не Ванина вина –
его и так серьезно наказали, –
что я сижу в пустом и темном зале
и жду кина.


28.02.2008

*** (Бескрылый архангел, крылатый ли бес)
Бескрылый архангел, крылатый ли бес
застыл в неестественной позе:
стеклянною пулей, слетевшей с небес,
пичугу расплющило оземь.

Пернатый комочек. Небесный шалун.
Ни дрожи в изломанном теле.
Зарыли в лесу. Где громадный валун
под лапами сумрачных елей.

Гранитный, подернутый мхом обелиск
пусть будет посмертной наградой
тому, кто однажды решился на риск
взлететь над грозою и градом.

И можно отныне не тратить слова
герою, почившему в бозе.
Веранду стеклить.
Огород поливать.
На грядках копаться в навозе.


28.02.2008

*** (Берется разный сор)

Берется разный сор, которым голова забита поутру – бессонницы подарок.
Початая бутыль, бокал, свечной огарок, банальные слова, опавшая листва, остывшая любовь, тоскливый адюльтер, походный чемодан и новая дорога...
И ты, считай, поэт.
Ты – лирик.
Если строго – стареющий пердун времен СССР.

А то возьми газет подшивку за полгода и с первой полосы заглавия сдери.
Израиль, Хизбалла...
не тронь прогноз погоды!
...убийство в кабаке, довыборы в Твери, грузинский беспредел, хищения на стройке, про цены на бензин поведал Герман Греф...
И ты – поэт-трибун.
Прожектор перестройки.
И твой последний шанс – вступать в КПРФ.

А вот еще прием.
Цитатку из великих немного переврешь – и будет в самый раз.
Я – памятник себе.
Подобный дискурс дикий уже не плагиат – зовется «парафраз».
Побольше странных слов: лещадка, аневризма, герилья, гистрион, саврас, епитрахиль, вампука, брандахлыст...
И ты почти что признан.
Хоть пишешь, говорят, заумные стихи.

Не бойся слова «хуй». Забудь про запятые. Беги от падежов – поэту не к лицу.
Будь проще сам. Слова используй лишь простые. Всех прочих посылай. По маме. По отцу...
И станешь маргинал...
Ни лести, ни обмана искатели корон чураться не должны.
И, дабы не прослыть навеки графоманом, на подиум ступай –
и скидывай штаны!



28.02.2008

*** (Вечер – мне невмоготу ...)
Вечер – мне невмоготу – холоден и мглист.
У подъезда на посту дряхлый сталинист.
Понавесил орденов на худую грудь.
Пьет дешевое вино, заливая грусть.

За полвека старый хрен растерял семью.
Как на службе:
каждый день сядет на скамью,
и – преградой от врага – не дает пройти
деревянная нога поперек пути.

Это он сейчас никто – перечень утрат.
А когда-то знал, за что будет умирать.
Без вина теперь ни дня:
лечится от ран...
Он счастливее меня – этот ветеран.


28.02.2008

ШОПИНГ
Старика гулять вели за ручку в только что построенный «Ашан».
Младший сын с супругой, внук и внучка –
трудно им тащиться, не спеша.
И уже дрожит нетерпеливо потная влекущая рука:
сыну бы купить с десяток пива и успеть домой до «Спартака».
И сноха торопится к помадам: в «Меге» нынче скидки на Ланком.
И девице тоже что-то надо (вечером намылилась в Ленком) –
клянчит у мамаши третью тыщу: помодней за ушком надушить.
Внук-студент кривится, деда тычет: ну, же, хер моржовый, поспеши...

Шел старик, не глядя на прилавки – что ему на глупости смотреть?
Вспоминал из медсанбата Клавку
и мечтал скорее умереть.


28.02.2008

ПИРИФЛЕКТОНТ
Борей затих.
Его сменил самум.
Мы смотрим – и не верится самим:
горит река, несущая триеру.
Но кормчий не глядит по сторонам
и строго не велит вертеться нам –
радетелям за истинную веру.

Я оглянулся –
прихоть дурачка –
поведайте, куда теперь и как
шагать окаменевшими ногами.
Аллах велик.
Четвертый Рим в огне.
От ужаса мурашки по спине,
и не сглотнуть, и губы – как пергамент.

За нами – словно лава горяча –
лавина разъяренных янычар
сметает все количеством несметным.
Они летят над пламенем, смеясь,
не понимая родственную связь
со всем пока еще живым и смертным.

Пусть каждый, обнаживший ятаган,
допущен Всемогущим к сапогам –
не миновать ему своей юдоли:
в раю уже разостлана кошма,
забвением закончится кошмар,
и ветви сада спрячут всех от боли.


28.02.2008

*** (Если здраво разобраться...)
Если здраво разобраться, если трезво посмотреть, наша жизнь в натуре, братцы, невозможна и на треть. Это, право, нереально, чтоб звучали в унисон миллионы, миллиарды, триллионы хромосом. А не верите – проверьте: разлетятся с полпинка, приводя к мгновенной смерти, сочлененья ДНК. И к концу стихотворенья – с пулевой дырой во лбу – царь зверей, венец творенья будет мирно спать в гробу.
Только это слишком грубо. И с какого бодуна?..
А природе то и любо, что не можно ни хрена.
И порхает в небе синем без руля и без ветрил стриж: ньютоновскую силу он вполне перехитрил – поднимается все выше. В глубине большой реки рыбка хвостиком колышет энтропии вопреки. На нее вострятся сети, и остроги, и крючки – но растут в икринках дети. И плодятся червячки. А в полях пасутся кони, а в степях торчат сурки. Чукчи рвут на Оймяконе веселящие грибки…
Жизнь такая же зараза, будто ржа и спорынья.
И не померли ни разу до сих пор ни ты, ни я…


28.02.2008

*** (Первая фильма – давние те года...)

Первая фильма – давние те года: грива по плечи, бадлоны и брюки-клеш.
Школьное детство, ушедшее навсегда. Желтое фото.
Захочешь, а не соврешь.
Сразу поправит:
вот, мол, каким ты был.
Нет, не героем. Обычный такой пацан.
Я же тогдашние игры уже забыл.
Да и не вспомню теперь уже до конца.

Дальше кино о юности и любви..
В белое небо ночные летят мосты.
Кажется, вот она юность – лишь позови.
Кажется и любовь...
Неужели ты?
Та, кто когда-то стала почти судьбой.
Та, кто полетом наполнила жизнь мою.
Судя по снимку, та же.
Она. Любовь.
Не узнаю.


28.02.2008

Бездомный

Вот уже и осень на исходе. Спит деревня, просека в снегу.
В опустевшем доме кто-то ходит. Ночью половицами скрипит.
Дверью хлопнет, кашлянет, заплачет...
Век сомкнуть до света не могу.
На моей осиротевшей даче
домовой буянит, не иначе.
Я не сплю, и старый дом не спит.

Никого. Но звуки не стихают. На печи шуршит мышиный клан.
Ставен стук мне чудится стихами. Вьюжный ветер тенором поет.
Звякает бутылок батарея; катятся пустые под диван...
Днем тот дом, с которым мы стареем,
прост, как стих, написанный хореем.
Скучен, как дряхлеющий поэт.

А ночами бездны распахнутся: шорох, стоны, скрипы, голоса.
Это черти весело смеются, паря души грешников в аду.
Друг меня в столицу приглашает....
Он, поди, уж дрыхнет три часа.
Я же, с головой накрывшись шалью,
не усну. Спокойно жить мешает
свет луны в заснеженном саду.


28.02.2008

*** (И вновь я посетил...)

И вновь я посетил пенаты эти,
местечко, где – единственно на свете -
свободой пьян и от соблазнов шал.
На даче, что снимал я прошлым летом,
хозяин дома был слегка с приветом.
Но тихий. Развлекаться не мешал.

Я пил и при луне купался голым.
Кропал стишки – и сердце жег глаголом
селянке, помогая снять корсаж.
А он пилил-строгал, не зная меры,
и на чердак таскал листы фанеры:
надстраивал еще один этаж.

Четвертый, кажется. Из мусора и хлама.
Потенциальный пациент бедлама -
соседи пальцами крутили у виска.
Настала осень. Я уехал в город.
Балы, приемы, в общем, дел по горло.
И снова беспросветная тоска...

Запущен двор. Сарай в гнилой коросте.
Поросший мохом холмик на погосте.
Ведь ни родных, ни близких. Никого.
Над ним сверчки поют в траве упругой.
Да странный дом царит над всей округой
как памятник безумию его.


28.02.2008

*** (Нас так долго учили...)
Нас так долго учили,
мол, сердце всего лишь одно,
что поверили мы
в материалистический морок.
Человеку двенадцать сердец
от рожденья дано.
Растранжиришь – кранты.
Даже если здоров ты и молод.

Я не раз умирал-воскресал,
подменяя сердца,
будто новую жизнь
затевая в оставленном теле.
Кровоточат куски одного
над могилой отца,
а другим – погремушкой –
игрался мой сын в колыбели.

Разбивались сердца,
будто в зимнюю ночь фонари
под снежками судьбы –
и неважно тут: счастье, тоска ли...
Предпоследнее сердце я –
помнишь? –
тебе подарил.
Ты его очень долго
повсюду в кармане таскала.

А теперь пустота.
Понимаю: черед настает.
И замен больше нету,
и сил уже самую малость.
И в груди затихает последнее сердце мое...

Ты поройся в карманах –
вдруг что-нибудь там завалялось?


28.02.2008

*** (Не вечен хрупкий мир)
Не вечен хрупкий мир.
Но даже бой не вечен.
На марсовом лугу, как память о войне,
лежал в грязи штандарт – картечью изрешечен –
в полдневной синеве, в кромешной тишине.
Поверженный флажок –
кому он нужен нахер?
Тому, кто победил, не нужно ничего.
Тем более, зачем он павшему монарху?
Стервятники в степи искали не его.
Спасти штандарт нужна особая отвага:
сто человек прошло – и женщин, и мужчин,
но ни один из них так и не поднял стяга –
у каждого на то есть тысяча причин.
Крестьянин проходил, не глядя на тряпицу –
ему пора пахать, покуда не бомбят.
Поэту не резон к хоругви торопиться:
он топает в кабак, бородку теребя...
Нет, что ни говори, отпугивает многих
призвание знамен – вести народ на бой.
И шел один чудак – седой и босоногий:
он поднял падший стяг и вскинул над собой.
И, грязи не страшась, целует это знамя...
Он шел навстречу мне – и нам не по пути.
Но, будто я, идет: куда – и сам не знает.
И, может быть, дойдет.
Дай Бог ему дойти.


28.02.2008

ОТРЫВОК

...небо бездонно, будто твои глаза.
Озеро розово.
Лес голосист и тёмен,
словно не лес, а какая-то кин-дза-дза:
каждое «ку» отмечает шажочек за
грань, за
которой я уже похоронен.

Раз. Это первое слово и первый шаг.
Пять. Это буквы: книжка, где Таня плачет. Мячик плывет, никуда еще на спеша (это потом дворовые кореша выловят и запинают – а как иначе?).
Семь. Это школа.
Четырнадцать – комсомол. Что нам идеи? Борьба – лишь с упрямой прядкой. И у подъезда целуемся мы украдкой. Мир – это ты. Остальное придет само...
Противогаз. Сапоги. Строевая. Отбой.
Ку-ку.
Палец, хотя и с трудом, привыкал к курку. Приплюсовала двадцать лесная парка: плац, гарнизоны, дежурства, подъем... В запарке я опоздал перо приравнять к штыку.
Скоро полста.
Ни армии. Ни страны.
Ни сожаленья о прожитом. Где же кружка? –
надо залить эту вечную резь в боку.
Жизнь – лишь отрывок в сплошной череде «ку-ку»:
каждый из нас сидит на своем суку.
Каждый его и пилит.
Не до верхушки...

Сколько еще любить мне, скажи, кукушка?
Ку...

Только звезды светят из глубины.


28.02.2008

*** Памяти Анфиски

В прихожую я бегал то и дело:
там умирала кошка у дверей.
Не плакала, не двигалась, не ела –
так принято, наверно, у зверей.
Ей оставалось мучиться немного –
она угаснет на исходе дня.
С надеждой и любовью, как на бога,
сквозь боль она смотрела на меня.
А что я мог?
Ведь даже Тот, кто выше,
кто срок отмерил сердцу моему,
моей мольбы, похоже, не услышит.
А в свой черед и я уйду во тьму.
Я только гладил худенькую спину.
В ответ она дрожала чуть сильней.
Дай, Небо, мне –
хотя бы вполовину –
достоинства такого же, как ей,
в час моего отплытья в путь безбрежный,
когда весь мир исчезнет в страшном сне.
И пусть меня пушистой лапой нежной
хоть кто-нибудь погладит по спине...


28.02.2008

*** (Поколение-некст поколенью-бефор не чета)
Поколение-некст
поколенью-бефор не чета:
эс-эм-эс, интернет – целый мир уместился в мобиле...

Не любили учить
то, что просто хотелось читать:
то, чему нас учили, читать мы уже не любили.
Удирали в кино, а иначе и быть не могло.
Из худых дневников покрасневшие рвали страницы.
Торопили года
(не спешили они, как назло!)
и с последним звонком уезжали из дома в столицы.

Суетились. Грешили. Стремились казаться взрослей
Повзрослели – остыли.
Слегка поубавилось спеси.
Правда, жизнь все быстрей.
И встречая седой юбилей,
снова тщимся попасть
в рваный
ритм
поколения-пепси.

Но Нева и Бабрунгас, и Ворскла все так же текут.
В ритме танго танцуется старое доброе танго.
И негоже пусть даже еще не совсем старику
в догонялки играть с молодым и горячим мустангом.

Я на собственной шкуре
времен постигаю азы:
с каждым прожитым годом все ближе ушедшее детство.
Аромат молока.
И знакомый с пеленок язык.
И старинный мотив, от которого некуда деться.
Я теперь поутру, не спеша застилая кровать,
шебутную весну поменяв на степенную осень,
ни с того ни с сего начинаю под нос напевать
про твої материнськї блакитнi засмученi очi.


28.02.2008

*** (Полковник Ветров...)
Полковник Ветров не любил котлет.
И наша повариха тетя Света
откладывала лишнюю котлету
для порции в солдатский лазарет.

Тогда всего двадцатая весна
спешила к нам сквозь белые метели.
И мы вполне могли бы съесть слона –
и косо на полковника смотрели.

А он сидел с прямой, как штырь, спиной.
По доброй воле, а не по приказу
хлебал полковник супчик овощной,
сварганенный ему по спецзаказу.

Мы думали полковник наш блажит,
помешан на кефире и салатах.
А Ветров жил, надеясь дослужить
не в госпитальных раковых палатах.

Теперь, когда прошло немало лет,
И жизнь уже преддверие больницы,
мне хочется за глупость извиниться.
Ан, нет...


28.02.2008

*** (Рыдает небо...)
Рыдает небо.
Видно, там беда:
дерутся, перебрав осенней браги,
горячие ветра и холода –
нордические грозные варяги.
Они пришли – а их никто не ждет.
Они крушат редуты и посуду.
И этот гром разносится повсюду.
Его боится глупый рыжий кот.
Из-под дивана смотрит в небеса,
где правят бал перуны и зевесы,
и закрывает облаков завеса
клин перелетных к югу бодхисатв.
Они бегут от осени не зря:
дорогой в зазеркальный мир блаженства
жильцы небес достигли совершенства –
и вряд ли захотят его терять.
Там наверху совсем другой расклад:
своя борьба, союзы и антанты...
А здесь внизу в грязи кряхтят атланты.
Им некогда смотреться в зеркала.


28.02.2008

*** (Собаке снится сон.)
Собаке снится сон.
Она брыкает лапами и стонет – никак добычу не догонит.
Зима, деревня, тишина.
Труба гудит, мерцает свечка.
А кот свернулся калачом:
тут, наверху, на теплой печке ему собаки нипочем.

Лишь тень на северной стене не спит, колышется тревожно.
Она сейчас – вполне возможно –
стишки кропает обо мне.
Ведь у нее проблем полно в ее смешном двумерном мире:
бардак на городской квартире, размолвки вечные с женой,
долги, амбиции, мечты – из тех, что сбудутся едва ли,
в печи нет тяги, а в подвале орут собаки и коты...

Я вытянул иной билет в безвыигрышной лоторее.
Трехмерный мир куда добрее:
зима, деревня, санный след.
Мой легок хлеб, мягка кровать. Все мимо – грозы и печали.
Мне нет нужды не спать ночами
и рифмовать.


28.02.2008

Сорняковое

Пусть аналогия странна: мне мать-и-мачеха страна, где сушит время семя марьи-да-ивана.
Цветет аорт разрыв-трава.
Зарыв бесценные слова, добуду я топор войны из-под дивана.
Уж мнится лавр над головой.
Густой настой предгрозовой щекочет ноздри мне.
И сердце бьется пуще.
Над пущей туч свинцовый ряд, где зреет грохот канонад.
А, если пушки говорят, – умолкни, Пушкин!
Приму и смерть, и анальгин.
Пырей да сныть – мои враги.
Беда – крапива, лебеда, полынь.
Но все же я победил державу зла: в полях сменил пшеницу злак.
Тихонько съеден Пастернак.
Картофель тоже.
Гуляет ветер в голове.
Мы и поныне спим в траве.
Лишь Блоку снится не покой: летит кобыла...
Но, что побито кобыльем, вновь прорастает ковылем.
Да порастает небыльем все то, что было.


28.02.2008

*** (Я по книгам и фильмам судил о далекой войне)
Я по книгам и фильмам судил о далекой войне.
Но украдкой война проникала в подкорку мою.
У знакомой отец до сих пор партизанит во сне,
сколько лет поднимая ночами в атаку семью.
У приятеля тесть с костылями всю жизнь ковылял:
под Москвою контужен, под Курском лишился ноги.
Шла война.
Все стреляли.
И каждый, представьте, стрелял,
понимая: за бруствером могут
быть только враги.
Не для Сталина в Таллин мой дед прикатил на броне.
(Всю войну ни царапины. После – ослеп в лагерях)
Бил фашистов –
и точка.
Теперь виноват, говорят.
В чем вина?
В чем прикажете каяться мне?
Только в том виноват, что копаю я свой огород,
никогда не желая ни пяди соседской земли.
В том, что бывший советский –
немного эстонский народ
все взрывает мосты, все пытается жечь корабли.
Все стремится вперед, но с опаской косится назад.
А война не кончается.
И не издохнет, пока
по проулочкам узким, где ухают эхом века,
командором бездомным гуляет чугунный солдат.
Дай же, Боже, терпенья хохлу, москалю, латышу.
Дай покоя навеки усопшим – всегда и везде...
Я железной лопатой невинные грядки крушу,
будто рою могилу последней войне и вражде.


28.02.2008

*** (Я у порога встретился с лисой...)
Бесстрашна.
Только щурится на свет.

Я у порога встретился с лисой:
она прогрызла мусорный пакет
и чавкает протухшей колбасой.

Потухший взгляд голодного бомжа
Весь левый бок – проплешина.
Лишай.
Лишенная иного фуража
готова и тухлятину вкушать.

Среди дремучих жизненных угроз
ей не грозит грядущая весна:
без рыжей шубы в первый же мороз –
обречена

Что ей фонарь?
И ухом не ведет.
Сейчас доест и, не спеша – в леса.
Я не опасен ей. Наоборот.
Я сам – лиса.


28.02.2008

Избранное: октябрь 2004

***

Полночь глухая.
Не спи, мой волчонок, не спи.
По небу тучи снуют, да летучие мыши...
Время свободы во время служить на цепи
перетекает беззвучно – и ты не услышишь.

В клетку тебя не посадят, и лап не скуют.
Время не то.
Нынче все обставляют толково.
Ты обожаешь, я знаю, покой и уют:
так спеленают уютом – куда там оковам.

И без труда и заботы потянутся дни.
Гладят и кормят – так лай на чужих,
как учили.
Будешь наивно считать, что в ответе за них –
тех, кого ты...
А на деле – тебя приручили.

...Скрылась луна.
Мы тихонько уйдем со двора.
Жизнь не игра.
Настоящая жизнь – это драка,
бой за любовь и за счастье.
Пора, волк, пора!

Что же ты медлишь?..
Ну, что ж, оставайся...
собака.

***

На север,
на-се-вер,
на-се-вер-на-се-вер-на-се-вер –
камлают колеса.
Мерещится мне в полусне
мелькнувший перрон и плакат,
сообщающий всем нам,
что из Заполярья
обратного выезда нет.

А поезд несется –
и ни одного полустанка.
Все ниже деревья,
все больше озер и камней...
В четвертом купе
гомонит перманентная пьянка.
А в пятом – сопят,
сдвинув шторы, чтоб стало темней.

Напротив ругаются
взрослая девочка с мамой.
Пьют пиво менты -
до того, что заплыли глаза.
За тонкой стеной
под гитару поют мореманы –
и все помышляют
однажды уехать назад...

И только лишь я
понимаю, что нету возврата –
уже позади
мой Полярный таинственный круг.
Что так получилось.
И нам не сыскать виноватых
во всей череде
предначертанных встреч и разлук.

Кого упрекать
в этой жизни без смысла, без толку?
Виновных в любви
и в тоске – не найти ни шиша...
И тихо скулит,
взгромоздившись на верхнюю полку,
такая совсем бесполезная штука –
душа...

***

От ночей из томящих бессонниц
и кошмаров, где сладкая жуть,
от раздумий, тревожащих совесть,
от поступков, которых стыжусь,
от полетов под мутной луною,
приносящих свободу и грусть,
и от бед, призываемых мною,
и от счастья, сдавившего грудь,
от восторженной глупости детства
и цинизма в седые года
есть одно стопроцентное средство:
не любить.
Никого.
Никогда.

***

… задремать на заре
и проснуться за миг до побудки.
Бал вчера отшумел, а сегодня – решительный бой.
Вместо скрипок и арф - полковые визгливые дудки,
и пустой барабан заполняет пространство собой.

И под мерную дробь,
разобравшись в шеренги по росту,
мы пойдем на штыки.
Первым гордо шагнет командир…
Ах, как все это было –
красиво,
понятно
и просто:
глядя смерти в глаза, видеть вечную жизнь впереди.

… не услышать будильник,
проспать, опоздать на работу.
Заливая похмельный синдром,
выпить пива с утра…
Нас немного осталось.
Толстеющих.
Лысых и потных.
Неужели для этого выжили мы, юнкера?..

И за это боролись?
об этом мечтали? -
не верьте!
Наше время придет -
мы умрем в штыковой.
Се ля ви.
Потому что не может быть жизни в отсутствии смерти,
Как не может быть смерти - без жизни, мечты и любви…

***

- Забери же меня, Отец. Больше нет моих сил – терпеть. Это хуже, чем на кресте…
- Не кощунствуй, мой сын, теперь. Исстрадался? И поделом. Был же счастлив? Я знаю – был. Мироздание платит злом тем, кто верил, дерзал, любил…
(Он ведь тоже терпел не боль разрывающих плоть гвоздей. Убивала Его любовь… так бывает всегда… везде…)
- Где же правда?
- А правда в том, чтобы муку эту сносить. И любовь, наградив крестом – после смерти и воскресит.
- Ты обманешь меня, скажи? Лишь бы я пересилил страх? Ведь загробная наша жизнь – только небытие и прах.
- Ну, а сам ты чего хотел? Нег в эдеме? Огня в аду? Смерть – всего лишь потеря тел. И свобода нетленных дум. В эмпиреях легко паря, ты счастливее, чем в раю. На земле же страдал не зря – в небе встретишь любовь свою...
- Да?.. Я встретил ее, мой Бог. Тут. В страданьях, в грязи, в пыли на распутьи семи дорог, на далеком краю земли… И теперь мы - одна душа. Но, печаль отыскав свою, и от счастья едва дыша, не желаю скучать в раю я без рук ее, губ и глаз. Не в мечтах люблю – наяву!..
Знаешь, Отче, - не в этот раз… Я пока еще поживу!..

***

Парю над землею.
Завистники врут,
что нет здесь границ и преград…
Осилив привычный сезонный маршрут,
всегда возвращаюсь назад.
И где бы я ни был, лечу я сюда,
когда наступает весна.
К зеленым полянам, к заросшим прудам
по небу – дорога одна…

Я скован уменьем витать в облаках.
В смирении –
счастье мое…
Свобода?
Она у бескрылых в руках:
ягдташ,
патронташ
и ружье…

…но, если бы перья могли костенеть,
стирая подушечки в кровь,
царапал бы пальцем на серой стене:
утенок плюс утя – любовь…
И бывшими крыльями гладил тебя
и нежно к себе прижимал…

А ветер мне перья, меж тем, теребя
все выше меня поднимал.

Чем ближе к светилу, тем меньше тепла:
холодное небо вокруг…

Зачем ты мне, Господи, дал два крыла
и не дал заботливых рук?

***

От отпуска осталась половина –
у моря мы опять погоды ждем…
Неспешно пью массандровские вина –
а что еще здесь делать под дождем?

Тут, если уж приехали, терпите –
ведь должен шторм когда-то отступить.
Я вправе улететь обратно в Питер,
но волен дальше рифмовать и пить.

И слушать стук дождя по гулкой жести,
и осознать на горьком рубеже,
что каждый вздох наш загодя, известен
заранее предписан всякий жест.

И до каких седин бы я ни дожил,
чего бы ни добился я еще,
но сделаю лишь то, что сделать должен.
А остальное – попросту не в счет…

Пускай штормит,
и ливень нескончаем.
Укрывшись пледом,
надираясь в дым,
я пью вино – меня уже качает
тоскливый,
мокрый,
скучный город Крым…

***

Как я живу без твоих улыбок, от которых кружится голова? Мир сквозь завесу тумана зыбок, держится на честном слове едва. Течет, переливается неверной ртутью. Дел ненужных клочья, обрывки фраз. В этой мешанине то там, то тут я улавливаю отблеск внимательных глаз: лучик отразился в окне чердачном, осколок вспыхнул бутылочного стекла…
Дома, на работе, на рыбалке, на даче – ты всегда и всюду со мной была.
Продираюсь сквозь фразы, срывая кожу. Плутаю вновь в лабиринте дел. А чернявая, что на тебя похожа, скрылась за облаком – я подглядел.
Вот когда ты вернешься, когда – не знаю, мир станет понятней в тысячу раз, преломляясь, и вновь возникая, родная, в глубине твоих воскрешающих глаз. И любая фраза доступна снова – обретает свой изначальный смысл. И три слова, мир сотворивших слова, одновременно прошепчем мы.
А пока зацепился у самого края, в мираже, в иллюзии, в полусне.
Прожил жизнь, повторяя, молясь, заклиная: ты вернешься, знаю…
Вернись ко мне.

***

…Увы, располнела. Но все-таки очень мила.
Припудрила носик.
И жилка дрожит у виска.
А прежняя жизнь, будто дым сигарет, уплыла…
Майн гот, отчего же такая собачья тоска?

Оно не вернется – то давнее счастье мое.
Немало границ между нами уже пролегло.
Какое, казалось бы, дело теперь до нее?
Но колет, поди ж ты, в груди и дышать тяжело…

Винцо попивает – в бокале осталось на треть.
Рисует узоры, по скатерти пальцем скользя.
Нельзя говорить, улыбаться, и даже смотреть.
Да что там смотреть!
Мне о ней и подумать нельзя…

Напиться бы в доску.
Весь кошт прокутить насовсем –
Оставить лишь только две марки халдею на чай…

Кафе «Элефант».
Бьют куранты без четверти семь.
Пора…
До свиданья, родная,
до встречи…

Прощай.

***

Росчерки молний делают мглу черней.
Гром тишину делает глуше вдвое…
Жизнь иллюзорна.
Мы умираем в ней.
Чем отличить мертвое и живое?

Мы из себя –
из кокона, изнутри –
видим вполглаза, слышим, увы, вполуха.
А тишина вокруг это громкий крик –
громкий настолько, что за пределом слуха.

А темнота вокруг это тоже свет.
Яркий такой, что до отказа глаза.
Смерть иллюзорна.
Жизни и смерти нет –
лишь бесконечный опыт всего и сразу.

Коли за выдохом следует новый вдох,
то между ними есть и мгновенье смерти.
И если скажут завтра, что я издох,
можете верить.

Можете…

Но не верьте.


19.10.2004

Избранное: март 2003
1

Я умер.
Ночью.
И впервые
накрыла мир такая мгла,
что боль, давившая на выю,
ослабив пальцы, отлегла.
Пропали ветры. Стихли воды.
Погасли звезды, догорев.
Дневной огонь, презрев природу,
не появился на заре.
И я смирился с новой мукой:
быть с темнотой навек в родстве.

Но вдруг мою задела руку
рука, влекущая на свет.

Еще я слеп.
Я глух и хладен.
Но ощутил и понял вдруг:
Не Царь меня явился ради,
но добрый и надежный Друг.
И, будто бы перед дорогой
сопровождая на вокзал,
взглянул Он пристально и строго
в мои незрячие глаза.
И, усмотрев на сердце раны -
следы несбывшейся любви -
промолвил Он:
- Покуда рано.
Не долюбил еще.
Живи!..

2


Мой Рим разрушен.
Гунны.
Или готы.
Трещат костры.
Свирепствует чума...
Где ты была
все те века и годы,
когда сходил я медленно с ума?

Кого любила
в час, когда Помпея
тонула в пепле ядерной зимы?
А я, от одиночества тупея,
еще не знал такого слова: "мы".
Еще не понял:
сердце - не остынет...

Кому молилась ты,
кого звала -
спасти от стужи
в ледяной пустыне
дворцовых залов
Царского Села?

...Век двадцать первый.
Тихая квартира.
Слепой ночник глазеет из угла.
Весь мир - мираж.
Нет ни меня, ни мира.
Есть только ты.
Но где же ты была?..

3

Что тебе, старче? Мой милый и глупый старче...
Что же тебя опять привело ко мне?
Или к столу твоему не хватает харча?
Или не можешь правды найти в вине?

Тихо. Молчи. Я сама догадаюсь: баба.
Все удивляюсь, зачем ей такая жизнь.
Нет бы – внучат. Собачат. Хомячка хотя бы.
Хочет корону?.. Будет. Пойди скажи.

А-а-а.
Ты про то, что в потемках души сокрыто.
Я понимаю: в бороду – серебро...
Или – любовь?..

Ты получишь свое корыто.
Нынче на все таможня дает добро.

С Богом ступай. Прощай, и запомни все же:
я не откликнусь больше на громкий крик.
Ладно. Живи, как хочешь. Живи, как можешь...

Видно, ты плохо сказки читал, старик.

4

Я сфинкс из древних Фив.

Я, в сущности, собака.
Хозяин мой давно (часы… года… века…)
привел меня сюда,
а сам исчез во мраке.

У лап моих течет державная река.
Тут миллионы тел отбрасывали тени.
Здесь мириады ног оставили следы.
А сколько тщетных глаз
сдержать слезу хотели,
и сколько сладких уст
сливались у воды.
О, сколько было слов…
Про верность, про измену,
про ненависть, любовь
и дружбу, и вражду...

А он меня просил дождаться непременно –
сказал: сиди и жди.

И я сижу и жду.

5

Золотая пора:
даже в Бергене сверху не льет -
вместо ярких зонтов полыхает по склонам листва...
Отчего же с утра
я вздыхаю опять о своем
и осенним дождем на бумагу роняю слова?

В небеса посмотри:
облака, словно души, легки...
Но от ливней моих не спасут макинтоши до пят:
эта осень – внутри.
И гуляют во мне сквозняки,
гулко хлопают двери, и петли протяжно скрипят.

И не греет очаг…
На подернутых снегом полях
собираются стаями мысли про солнечный юг.
Не курлычат. Молчат...
Так холодная эта земля
указала мне молча простую дорогу мою.

Перевалы в снегу.
Ну, и что? Я дойду до тепла,
до приюта, до края, до сути... Да жаль: никогда
я уже не смогу
воротиться на север. Такие дела...
На щеках, как дождинки, соленая стынет вода...

6

Я никогда не тревожил Тебя,
Господи.
Боже.
Не домогался Твоей любви и доброты.
Ты меня знаешь?
И я Тебя знаю тоже.
Будем тогда, быть может,
с Тобой "на ты"?..

Думаешь, стану просить?
Для себя - не буду.
В общем, Ты мне и так очень много дал:
жить, говорить, дышать - это просто чудо,
ну, а любовь -
воистину Божий дар.

Этой печатью Ты отмечал немногих.
Мне-то за что награда эта Твоя?
Впрочем, Ты знаешь:
целуя любимой ноги,
так и к Твоим ногам припадаю я...

7

Уеду в провинцию.
В Рославль, Урюпинск, Клайпеду...
Стою на перроне, затравленно глядя окрест.
Да, да, решено. Я куда-нибудь точно уеду.
И стану я жить в Толмачеве.
Да мало ли мест,

где сонные сосны.
А может быть, сонные пальмы.
Где спят переулки, собаки, соседи, дома...
Где славу, богатство, карьеру, эпоху проспали,
зато никуда не спешат и не сходят с ума.

И там – из песка – где ракиты царапают воду,
я выстрою замок такой, о котором мечтал.
И стану лелеять в душе и покой, и свободу.
Покой и свободу – единственный мой капитал...

... А если вдвоем?..
Суету прежней жизни ломая,
сердца наполняя предчувствием тихой любви?..
Давай убежим!
Нас никто никогда не поймает...
Нас просто никто никогда и не станет ловить...

8

А мне без перца пресен вкус любой.
Невкусен рай без страстной ласки женской.
Не верю я в безгрешное блаженство,
бесполую, неплотскую любовь.

Смеясь, протянет мне судьбу мою
бесстыдно соблазнительная Ева –
в румяный плод отравленного древа
зубами с наслаждением вопьюсь.

Друг друга обретая в первый раз,
в ночи дремучей без конца и края
мы вдруг очнемся – за порогом рая –
когда в округе свет уже погас.

В твоей руке - моя - лежит рука,
мне волосы - твои - легли на плечи...
Счастливый миг - как вечность – бесконечен.
Миг бесконечен –
вечность коротка!..

9

Как давно приносил нам голубь
на борт - в клюве - оливы ветку...
Пьян мой муж – почивает голым.
Сыновья разбрелись по свету.
Я тверда, как стена.
Стена я...
Грех роптать: все здоровы, живы.
И бесплодны воспоминанья,
А мечты все пусты и лживы...
Но мерещится ночью мглистой
плеск тяжелый воды угрюмой,
запах кельи моей - смолистый,
гулкий ропот зверей из трюма...
А еще те леса, те кущи.
Та полянка... Заветный тополь...
Тонкий мальчик.
Ждущий.
Живущий
до потопа...
Да.
До потопа...

10

Главреж искромсает картину в угоду сюжету,
желая, чтоб стало побольше хороших картин.
Отрежет постельную сцену... И эту... И эту,
где главный герой поступает, как полный кретин.

За кадром останутся горькие слезы ночные -
мальчишеский плач от обиды на собственный страх,
мечты о полетах космических, байки смешные,
любовь безответная, песни в горах у костра...

Смонтирует ленту, тасуя клочки, отбирая
из множества кадров лишь те, что, и впрямь, хороши...
Важны не прожекты - у врат между адом и раем -
А только лишь то, что конкретно успел совершить.

Оставит он дерево, дом да подросшего сына...
Напишет: «конец». И потом, закурив не спеша,
Добавит с сомненьем к такой гармоничной картине
Тонюсенький сборник наивных нелепых стишат...

...А кто-то, целуясь в небесном ночном кинозале,
косясь на экран, подытожит презрительно: - Фи!
И чем удивили нас? Что за кино показали? –
Короткий и скучный – простой человеческий фильм...

11
Так бывает, что ни говори:
двадцать лет с супругой, только с нею.
Он жену почти боготворил...
А потом придумал Дульсинею.
И увлекся благородный дон
так, что возомнил себя крылатым.
Поутру оставил старый дом,
натянув заржавленные латы,
прихватив трухлявое копье.
Он шептал единственное имя,
Небеса считал почти своими,
и теперь молился на Нее.
Он искал Ее и в снег, и в дождь,
дождь и снег считая пустяками.
Был готов сражаться с ветряками -
только где ж ты их теперь найдешь?
Сердце - компас в любящей груди -
верную дорогу указало:
встретил Дульсинею у вокзала...
А она сказала: - Уходи!
Вот стоит без крыл - и дышит тяжко,
лишь мешая людям на пути.
А рука гнилую деревяшку
все не в состояньи отпустить...
12

Не люби.
Ни к чему…
Вспоминай лишь меня иногда.
Мой простуженный голос,
смешную - вприпрыжку – походку.
Да глаза восхищенные,
руки смущенные, да
эту ямочку, глупую ямочку на подбородке…

Не волнуйся.
Живи.
Веселись и грусти. Пей вино.
Рви цветы на лугах…
Лишь тебя вспоминать разреши мне.

Так устроена жизнь:
в ней кому-то любить суждено,
а кому-то - сиять
и манить к недоступной вершине…

Ни о чем не прошу.
И не жду ни письма, ни звонка.
Я молчанье стерплю.
И смирюсь и с хулой, и с обманом…

Просто я существую,
живу и дышу я, пока
ты немножечко помнишь.
Расплывчато… смутно… туманно…


13

Мы писали роман
с продолжением, но без названья.
- Или он нас писал? -
мы его сочиняли вдвоем.
Преступленье мое,
ты еще - и мое наказанье.
Ты и горе мое,
и безмерное счастье мое.
Мы писали роман,
никогда ни на что не надеясь,
извлекая любовь
из вселенской пустой черноты.
Мы - герои романа.
И мы же - романа злодеи.
Мы предатели оба.
И оба - из сонма святых.
Мы достойны наград,
заслужили презрение света,
В нас и мир, и война,
правда горькая, сладкий обман.
Наша жизнь.
Наша смерть.
Все ложилось в основу сюжета.
Мы писали роман...
Да мы все еще пишем роман!

14

Ждем весны.
Всю зиму ждем весны.
Видим сны,
цветные сны хмельные:
губы, руки, волосы льняные…
Даль прозрачна,
травы зелены.

Просыпаясь в холоде, во мгле,
ждем поры, когда снега растают.
Торопя минут летящих стаю,
ждем тепла и света на земле…

Он приходит – первый день любви.
А за ним грядут второй и третий…
Вот и лето…
Подрастают дети…
Скоро будут внуки…
Се ля ви.

Уж листы кленовые красны,
Дождь и ветер кроны рвут на части…

Что же было настоящим счастьем?
Только ожидание весны…

15

Со всех сторон лишь камень да вода.
Опять в тумане горизонта лента…

Скажи, Трувор, какого ж ты тогда
рожна грибы сушил недолгим летом?
Лишь для того, чтобы забыть зимой
тоску ли беспросветную, мечты ль…
Да?
И снова будет гнать тебя домой
в который раз брюхатая Брунхильда…

А Рюрик?
Для чего ты, мальчик, рос?

Чтоб утром поднимать на крышу коз,
а вечером снимать, а утром – снова?..

А Свен?..
А ты,
а ты,
а ты?..
Да все …
Послушайте,
За морем травы все еще в росе,
и женщины хрупки, простоволосы…

Быть может, повезет.
А кто-то… Кто-то…
Впрочем, все там будем…

Вот лодка…
Лечь на весла!
И вперед!
И да поможет нам свирепый Удин…

16

Если я точно знал бы, когда умру,
я бы не впал в уныние и печаль.
И обрывал календарь бы я поутру,
и вычитал бы день,
попивая чай…
И отдавал потихоньку свои долги.
И, не спеша, доделал бы все дела.
Планов не строил бы-
тут уж себе не лги,
коли давно известно,
что жизнь прошла.
Я бы сходил в музеи, в театр, в кино.
и прочитал десятки хороших книг.
И насладился выдержанным вином,
устриц попробовал…
что подается к ним?..
Дерево я посадил бы среди двора.
Время хватило бы – так посадил и два…
Хлопнул с размаху сына в плечо:
пора –
не обессудь, если что-то не так.
Бывай!
Всех обзвонил бы: нет, мол, меня нигде -
не поминайте лихом…
Мой час пробил.

Я бы не плакал даже в последний день…
И не жалел бы…

Если бы не любил.



12.04.2003