Все произведения автора Bячеслав Лейкин

Псалом
Даже у серафима, дующего в трубу,
Щеки из натуральной кожи.
Но только резиновыми, как у мистера Диззи, щеками
Можно выдуть обиду на эту злую судьбу.
Ответь почти что тебя утерявшему, Боже,
Зачем со своими доверчивыми щенками

Поступаешь буквально, как с сукиными детьми, -
Заместо пропитанных млечным соком сосцов
Зачем ты их топишь в зловонной луже
Готовых принять за тебя плетьми,
даже пасть костьми?
И это тот, кто вечен, безмерен, щедр, образцов.
Учти, в результате тебе же и будет хуже.

Потому что, допустим, вера в тебя останется, да,
Ведь на этом месте не может быть пустоты,
Но это будет другая, скверная вера,
Это будет смесь нерастраченного стыда,
Непроявленной чести, засвеченной чистоты, -
Это будет чадить отовсюду, пока не затмится сфера.

Но напрасно дьявол, если он всё-таки есть,
Станет рассчитывать алчно, что ему
Отойдут наши бедные души, взыскующие сердито?
Всё тебе посвящается, Боже, и пылкая лесть, и жалкая месть,
К твоем обращаемся всеохватному, Боже, уму,
Твоего домогаемся беспроцентного, Боже, кредита.

08.06.2003

Искусство поэзии
Сны, разговоры, зиянье заплеванных ниш,
Старенький Гамлет похож на хмельного расстригу…
Раньше, бывало, хотя бы любовь сочинишь
И на дыханьи искусственном держишь интригу:

Сводишь в кафе, а затем на софе подшофе,
Слабый душок чистоты, поцелуи с ликером –
Так впопыхах намахаешься в каждой строке,
Что поутру даже зеркало смотрит с укором.

Раньше, бывало, забьешь романтический клин
В злобный, как день, распечаток известного списка
И проплываешь надменно, что твой цеппелин,
Над ледяной территорией вечного сыска.

Раньше ручной, заводной желатиновый стих,
Переливаясь холодными гранями прока,
Цвел в темноте наподобие праздных шутих,
Верой служил и ресурс отработал до срока.

Произошел аккуратный, но каверзный сбой:
Форма затмила полезные свойства кристалла.
Жизнь перестала в стихах заниматься собой,
Слыть, присягать, имитировать, врать перестала.

Вот и осталось круги выводить на воде,
А по ночам отделять Козерога от Овна…
Лев Николаевич прав: танцевать в борозде
Нехорошо – засевается как-то неровно.

08.06.2003

О счастье
Быть богатеньким к лету, здоровым к зиме,
Всех делить на «не могут» и «лягут»,
Из любой пустоты извлекать резюме,
Скорректировать выгоду на год.

Въедут в ухо – забыть, сходят в душу – плевать,
Нахимичить и выпасть в осадок.
Подсчитал и спокоен. Поел и в кровать.
Опростался и полный порядок.

Загорелось – рискни, но чтоб грамотно, чтоб
Знать заранее, что там, за краем
Несгораемый шкаф оттого и утоп,
Что воистину был несгораем.

Промышляй от лукавого, рви от щедрот –
Победители сраму не имут;
Назови это счастьем, возьми это в рот,
Но не чмокай, услышат – отнимут.

08.06.2003

Секстина
«Секс – тина», – заявил Парнокопытов.
«Трясина», – согласился Балашевич.
«Засасывает», – подхватил Завадский.
«Но только не меня», – завелся Лившиц.
«Дался вам этот секс», – сказал Сорокин.
«Давайте про свободу», – молвил Жуков.

«Свобода – это все», – прибавил Жуков.
«И даже секс?» – спросил Парнокопытов.
«Сублимативный секс», – сказал Сорокин.
«Когда ты всех…» – заметил Балашевич.
«А все тебя!» – расхохотался Лившиц.
«Давайте о судьбе», – призвал Завадский.

«Мы все обречены», – завел Завадский.
«На хлеб без ветчины», – продолжил Жуков.
«На секс как образ жизни», – въехал Лившиц.
«На похоть», – пояснил Парнокопытов.
«Тантал в борделе», – вставил Балашевич.
«Давайте о себе», – сказал Сорокин.

«Я лично обхожусь», – сказал Сорокин.
«И рад бы в рай», – поддел его Завадский.
«Да не с кем», – отозвался Балашевич.
«Я, в принципе, женат», – признался Жуков.
«Секс – наше все», – взревел Парнокопытов.
«А как же быть с любовью?» – взъелся Лившиц.

«Любовь рождает смысл, не будь я Лившиц».
«Сублимативно все», – сказал Сорокин.
«И ты, мой друг», – съязвил Парнокопытов.
«Смысл не родится», – возразил Завадский.
«Он существует вечно…» – начал Жуков.
«Как, скажем, секс», – закончил Балашевич.

«А в сексе Лившиц, верно, Балашевич?»
«Да бросьте вы, какой я в сексе Лившиц?»
«Но уж во всяком случае не Жуков».
«Ты часто сублимируешь, Сорокин?»
«Ну, видимо, не чаще, чем Завадский».
«Любой из нас в душе Парнокопытов».

Так толковали Жуков и Сорокин,
Парнокопытов, Лившиц и Завадский,
И бородатый карлик Балашевич.

08.06.2003

* * * (Мир от меня отстал. Возможно, что забыл...)
Мир от меня отстал. Возможно, что забыл.
Сказать ли – повезло? Не знаю, не уверен.
Неволюсь тем, что есть. Так, глядя на кобыл,
Судьбу благодарит тяжелобрюхий мерин.

Так басенной лисе не в тему виноград,
Так песенный сурок забил на савояра.
Мир от меня уплыл: ни терний, ни наград,
Лишь зеркало из тьмы подмаргивает яро.

Напрасно я считал, что нет меня среди
Угрюмых долбунов, заносчивых и хитрых.
Напрасно я себе командовал «Следи» –
Но не было меня ни в перечнях, ни в титрах.

Надменность красоты, насмешливость ума
Напрасно я ценил и примерял напрасно.
Навязчивый, как стыд, как вера, как чума,
Кидался на рожон и выглядел непраздно.

Сошло. На нет и с рук. Искомая строка
Колеблется едва, влекома темным даром.
И все-таки я жив. Невыносим пока.
И ласково дышу на ладан перегаром.

08.06.2003

* * * (Этот мир Иеронимус Босх сочинил...)
Этот мир Иеронимус Босх сочинил,
Своенравный чудак Иероним
То есть так живописно его очернил –
Не понять, что храним, что хороним.

Зверожабы, жуки, павианий балет,
Полуочешуевшая птица.
Чтоб такое узреть за полтысячи лет
До того, как оно воплотится.

Чтоб вогнать в каталог изощрения зла,
Чтоб смешать в обоюдозаглоте
Похотливую помесь кота и козла
И гибрид механизма и плоти.

Вот они заводных городов посреди,
Оголтелы, навязчивы, хватки.
Отличи их от прочих, в упор проследи
Эти выходки, эти повадки…

Как сползти удалось им, покинуть холсты,
Разопсеть на бензине и дегте,
Не задернув клыки, не распутав хвосты,
Не вобрав ядовитые когти.

08.06.2003

* * * (Так долго жил, что умер постепенно...)
Так долго жил, что умер постепенно.
И началось: черемуха вскипела,
Завыли птицы, закричали дети,
Изнемогая от неразуменья,
Перекосилось губчатое небо
И сладострастно чавкнула земля.

Так долго жил, что стал еще при жизни
Неявным факт его существованья.
Но в час, когда последним содроганьем
Он разметал пергаментные руки,
Водопровод стал электропроводом
И вспять пошли отплясывать часы.

Так долго жил, что признан был объектом
Не веры, нет, скорее поклоненья
Стерильных, как слеза, гигиенистов,
Живущих про запас бездарноедов.
Обмен веществ идет у них, как бартер,
Они везде и цепки, словно мхи.

Так долго жил, что совесть или что там,
Ну, в общем, то, что не дает не думать,
Вгоняя в скуку регулярным списком
Рекомендаций и табу, отсохло,
Поскольку в искушении не стало
Ни смысла, ни, тем более, игры.

Так долго, что когда крутнули блюдце
И вызвали Бернара Фонтенеля
Спросить, не утомительно ли до ста,
А тот забил на варварские речи,
Явился Петр Андреевич в халате
И попросил собранье не шуметь.

08.06.2003

* * * (То курлы, то скырлы, посох вместо крыла...)
То курлы, то скырлы, посох вместо крыла,
Мозг повыели, кровь охладили.
Этот умер, и этот, и та умерла,
И за мною уже приходили.

Приходили, пещерились черным зубьем,
Уши рвал омерзительный скрежет.
– Не задушим, – сказали, – так палкой убьем.
Пес не съест, так хозяин зарежет.

И остался я ждать, машинально жуя
Этот хрящ, эту жесткую мякоть.
Тут и осень настала, легла чешуя,
Ночи начали звездами звякать.

Птицы бросились к югу, крича «Невермор»,
Сединой оторочились травы…
«Не замочат рывком, так возьмут на измор,
Все одно не уйти от расправы».

С этим чувством я жил, с этой мыслью вставал,
С этой мукой входил в передряги,
С этим сердцем разглядывал тусклый овал,
Искаженный поверхностью фляги.

Боже, как я себя уговаривал: – Плюнь!
Годом раньше, событием позже.
Не разрыв, так удар, не апрель, так июнь…
Ты меня игнорировал, боже.

О себе, бесконечном, безмерное мня,
Тварь дрожащую путаешь с прахом.
Ты не любишь меня, ты не веришь в меня,
Унижаешь безумьем и страхом.

Полыхнешь перегаром и мри – костеней,
Враскорячку сползай с пьедестала.
Вот опять двое в сером прошли без теней
И земля скрежетнула и встала.

08.06.2003