Все произведения автора Дмитрий Коломенский

* * * /И все-таки вновь возвращаюсь туда.../


И все-таки вновь возвращаюсь туда,
в ту местность, где все, что не камень - вода
а что не вода - значит, камень;
где, выползши медленно из глубины,
на отмели хмуро лежат валуны,
ныряя в волне поплавками.

Здесь небо пропахло болотом, и лес
со скал, словно кожа змеиная, слез -
по пояс в холодные мхи, и
здесь рыба, гуляя в речной полумгле,
в дожди вылезает бродить по земле,
не чувствуя смены стихии.

Здесь можно кричать, но, скорее всего,
подавишься криком, как ветреной згой -
лишь эхо откликнется глухо
в том смысле, что в здешнем сосновом рядке
звук тонет быстрее, чем камень в реке,
и зренье надежнее слуха.

Смотри - и увидишь тяжелый налет
багровой брусники по краю болот
и то, как контрастней и суше
становится к осени берег, когда
светлеет пятном оловянным вода
на фоне коричневой суши.

Смотри - этот резкий предзимний покой
по контуру неба неверной рукой
очерчен так зло и зубчато,
что глаз, зараженный пейзажем, потом
легко реставрирует штрих и пантон
и долго хранит отпечаток.

Пожалуй, закончим. Пожалуй, уйдем:
язык набухает, как мох под дождем.
Теряю дар всяческой речи:
здесь речь инородна, здесь слово - фантом.
Брожу отрешенно с разинутым ртом -
и нечего молвить, и нечем.

05.11.2003

НАБРОСОК
От нетерпения пьянея,
Гляжу, как режет изо льда
Недолговечную камею
Новорожденная вода,

Снимает плавно слой за слоем.
И в этом медленном труде
Таится будто что-то злое,
Но праздничное и т.д.

Так глухо лопается панцирь
Зимы… Объятья горячей.
Гортанногорлые испанцы,
Переодетые в грачей,

Взирают на меня брезгливо,
Как на толедского жида.
И в каждом выдохе залива
Таится новая вода.

Она впитается в подкорку,
Чтобы почувствовали мы,
Как тает понемногу горький
Антигриппинный вкус зимы,

Как под землей, назло морозам,
Трава пустилась в грозный рост,
Как пахнет авитаминозом
Начавшийся Великий Пост.

Залиты влагой, словно лаком,
Оттенки мартовских белил,
И Пастернак уже отплакал
И в пузырек чернила слил.

05.11.2003

* * * /У нас зарастают озера.../
Илоне Якимовой

У нас зарастают озера
зелеными пятнами лет.
Ни Бога, ни гипнотизера
на старую Гатчину нет.

Ни Бога – подчистить, подштопать,
повыше поднять небеса,
в бесформенный лиственный шепот
иные вплести голоса:

имперские трубы и лиры,
мещанский гитарный мотив
(но Бог отстранился от мира,
надмирность свою подтвердив);

ни гипнотизера, который,
взмахнув перед носом рукой,
цветастой обманчивой шторой
закроет пейзаж городской:

разбитые зубы балясин,
раздолбанные этажи.
Наш мир одинок и прекрасен
в своем неумении жить.

Быть может, обломки былого
величия заражены
уменьем выцеживать слово
из самой глухой тишины.

И что бы мы там ни брехали –
мутирующая гортань
отплюнется в вечность стихами,
которыми платится дань,

как будто бы грошиком стертым,
за то, что земля тяжела,
за то, что мы с Богом и Чертом
глядимся в одни зеркала.

05.11.2003

УЛЬЯНКА
Нас выжали из центра, чтобы там
Вольготней было львам, коням, мостам,
Решеткам и садам – им стало тесно.
И было решено, что час настал,
А что за этим следует – известно.

Мы поселились в городе другом:
Названье, правда, то же, но кругом
Трамвайные развязки и хрущобы,
Где стены пробиваешь кулаком
В порыве злости и тоски. Еще бы,

Ведь мы никто – не бронзовые львы,
Не сфинксы с башней вместо головы,
Не монстры, догрызающие цепи
На Банковском мосту, не рябь Невы,
Не эрмитажные разводы сепии.

Мы прах и тлен, белковые тела.
А потому судьба нас загнала
Тянуть аллегорическую лямку
В черту многоэтажного села,
А именно – на самый край Ульянки.

И здесь, в зеленом солнечном краю,
Я города совсем не узнаю
И вижу из окна отнюдь не площадь,
А блочные дома, универмаг…
Мир стал понятен, прагматичен, наг.
Мир стал квадратней, абсолютней, площе:

Расчерченный на клетки, типовой,
Он шелестит у нас над головой,
Он ближе к нам, почти что вровень с нами.
Грамматика бледнеет, дом скрипит.
И даже тот, кто спит – всего лишь спит,
Храпит, нисколько не прельщаясь снами.

Мы проживаем в средней полосе –
Вдали от Петербурга. Мы как все.
Но летней ночью, за окошком видя
Не мрак, а тусклый сумрачный хрусталь,
Читаем без лампады, смотрим вдаль,
Молчим и забываем об обиде.

05.11.2003

* * * /Вышел из гоев, но все-таки стал изгоем.../
Вышел из гоев, но все-таки стал изгоем:
К тихим и тощим не благоволит судьба.
Дети – тем более. Сам посуди: на кой им
Гадкий утенок, его немота, худоба?

Странное свойство – все делать не так, как надо:
Путаться под ногами, мешать в игре –
Словно источник хаоса и разлада
Он умудрялся где-то под сердцем греть,

И привносить какое-то напряженье,
Душную слизь, безнадежность в привычный бег
Жизни, и каждым новым своим движеньем
Только вредить окружающим и себе.

Сверстники – пацанье, глотатели пыли,
Делатели подножек, обрыватели штор –
Господи, как же они его не любили!
Как же гнобили его неизвестно за что!

Нет, не лупили, но так естественно, будто
Все, что творится с ним, происходит само,
Исподволь как-то, ежедневно и поминутно,
Из человека тихонько делали чмо.

Впрочем, он сам, вопреки расхожим сюжетам,
Был неумен, неталантлив, недобр – вообще
Был никакой. Может, правда, все дело в этом
Вряд ли изъяне, присущем его душе?

Думаешь, кто посмеется над этой жуткой
Шуткой Всевышнего (или как там его?):
Гадкий утенок стал гадкой дворовой уткой.
К счастью, больше не знаю о нем ничего.

05.11.2003

* * * /Васильевский – студенческий конспект.../
Васильевский – студенческий конспект.
Выходишь на Большой проспект в тоске
От ощущенья: мир вокруг не стоек –
Он гложет сам себя! Ты не аскет.
Ты голоден. Ты беден. Ты не стоик.
Не митингуешь возле винных стоек.

Начало девяностых. Институт
Пустынен, гулок, темен. Где-то тут
Жила наука, в этом самом храме.
Но грязен пол – его здесь не метут.
Студенты невозможны – хам на хаме –
Ждут, что поможет Сорос или Хаммер.

Все заглушая, дребезжит трамвай.
Ты скажешь однокурснице: «Давай…» –
Она дает. Бог отстраненно замер.
Попы торгуют куревом. Срывай
И ты свой банк: бессонными глазами
Мусоль тетрадь и топай на экзамен.

Теперь в сухом остатке ворох строк,
Рой устаревших, как маэстро Строк,
Фрагментов бытия – увы, не нов он.
Но иногда, когда приходит срок,
Не совестно припасть к первоосновам.
Васильевский тетрадно разлинован,
И сыр, и мят, как плавленый сырок.

«И все-таки с ним очень повезло вам», –
Как некто не великий не изрек.

05.11.2003

* * * /Попытался дожить до седин – дожил до лысины.../
Попытался дожить до седин – дожил до лысины,
Обнаружил вдруг, что уже не влекут ни выси, ни
Пропотевшие бездны греха, как привыклось смолоду.
Седина выходила ребром, бесы обжили бороду.

Оказалось, что ад значительно ближе к раю, чем
Он к обоим, но злые навыки жить играючи
Не исчезли, хотя слиняли, момент прошляпили,
Превратившись в вонючую слизь, в комок пошлятины.

То, что раньше казалось шармом – теперь нелепица.
Бог стучит, свинья доедает – судьба не лепится.
Идеал мещанства воняет свежо и молодо
По сравнению с перебродившим бунтарским солодом.

Но что самое главное – мысли совсем разлажены:
То, что прежде звенело, теперь оказалось лажею.
Так он вырос – как некогда вырастал из обуви –
Из любви, из дружбы, из быта, из жизни. Что бы вы

Там себе ни думали – надо учиться стариться,
Чтобы не превратиться в злую гниющую старицу,
Чтобы течь тяжело, но ровно в низовьях века и
Отмечать свой путь невеликими, но вехами.

Только рок орудует, словно палач на площади…
Изменить бы себя: сделать проще бы, плоше бы, площе бы –
И вписаться в кривую судьбы, и вписаться в анналы не
Безнадежным «ку-ку», а заслугами – пусть и малыми,

Не весьма заметными, но где-то порой полезными.
Он не смог – скатился на дно, заболел болезнями,
И его встречали за несколько лет до ящика
В компании доктора Бехтерева и доктора Кащенко.

05.11.2003

* * * /Мир вокруг заморожен, точней отморожен, точней.../
Мир вокруг заморожен, точней отморожен, точней
Перешел в состояние холода – белой страницы.
Если город когда-то казался театром теней,
То теперь тень вмерзает в асфальт и не в силах тениться.

Обонянье сдает, зренье тает, упрямится слух.
Просто чувствуешь: цвет исчезает и звук в горле стынет.
Лишь ночами супруги, чей пыл безнадежно потух,
Обжимаются под одеялами, как молодые.

О, февраль, всероссийский лататель подгнившей любви,
Отставной соглядатай, прилипший к узорчатым стеклам,
Нас, редисочнолицых, снующих в тебе, отрави
Нежной краской стыда, по сравнению с лицами – блеклой,

Ни за что обмани ожиданьем чужого тепла,
Освежи нашу память бесцветной иглою заката,
Чтобы кровь под коростой не то что быстрее текла,
Но, почуяв тепло в темноте, потекла хоть куда-то.

05.11.2003

* * * /Я хочу завести кота Соломона.../
Я хочу завести кота Соломона,
Писать эпистолы, элегии, стансы
В кофейнях, в театрах или на станциях,
Жить в Польше, маленькой и зелёной.

И в жизни зелёной, и на карте зелёной,
И на работе, и при параде.
Там зеленеют осенью клёны,
Желтеющие в России, краснеющие в Канаде,

Оттуда зелёная строчка льётся,
Сливаясь с весёлым змием зелёным
В такую мелодию, что сердце бьётся
В ритме возвышенном и учащённом.

Под музыку эту плясали кошки,
Да что там кошки! - плясали мыши.
Как хорошо, что живу я не в Польше:
Коту с таким именем в Польше не выжить...

05.11.2003

* * * /Сквер слепяще-зеленый... А дальше.../
Сквер слепяще-зеленый... А дальше
Тонким дымом, потом пеленой
Наплывает дыхание фальши
И ползет неотступно за мной,

И калечит течение речи,
И, взбивая, как пену, слова,
Их на лист разлинованный мечет,
Словно козыри из рукава.

Замолкаешь и видишь, как густо
Влажной зеленью вымазан сквер,
Что реальность сильнее искусства,
Метафорики, музыки сфер,

Что на теплых томительных лапах
По июньской спешит мостовой
Запах хлеба и тополя запах,
Как из детства привет даровой.

Смотришь так, что становится вязко,
И на ощупь сырая листва -
Как слоями засохшая краска
На суровом холсте естества.

Здесь не тонкой работали кистью,
Здесь руками мешали раствор,
Здесь художник намазывал листья,
Словно масло, на дышащий двор,

И ваялась тяжелая стая
Туч столь гипсовых, толстых, немых,
Что любой авиатор, взлетая,
Разбивался, как муха, о них.

И в том скрежете крыльев о камень,
На мгновение, вспыхнув едва,
Пробегали, как мышь под руками,
Звуки, корни, морфемы, слова.

05.11.2003