Все произведения автора Татьяна Алферова

Брошенный дом

У станции заброшенный участок,
забор поломан, изувечен сад;
как памятник давнишнему несчастью
три высохшие яблони стоят,
предупреждая – не ходи! назад!
Следишь разгром, как жалкую болезнь,
и дом, как сумасшедший человек.

Тебе рассказывали – в солнечном сплетенье
сперва, как космос, возникает боль,
и хочется бежать, но рядом тени
прицельно наблюдают за тобой,
и выручает только алкоголь:
он отключает мозг и боль отводит,
ты разбиваешь окна – свет впустить,
но смерть, как пыль, осядет на комоде,
таблетки космоса окажутся в горсти,
ты их глотаешь – милая, прости! –
и бездна принимается расти.

И нет возврата, и разграблен дом,
так узнаешь любимого с трудом,
но у порога чашка голубая,
платок цветной на дверце, пруд в саду,
и, голову трусливо пригибая, -
нет, не войду, - бормочешь на ходу,
и входишь в этот дом,
в чужой недуг.


10.05.2009

*** (Мой милый, не о нас расплакалась труба...)

Мой милый, не о нас расплакалась труба, -
гуляет воздух в желтой батарее.
Вслух скажем – случай, про себя – судьба.
Шнурочек голубой на теплой шее.
В углу уже отбрасывает тень,
едва родившись, будущее злое.
Как пережить непрожитый наш день
и замереть на предпоследнем слове.
Но снег идет. Ладонь на грудь легла.
Какая белизна на белом свете!
Кем были мы, когда нас повлекла
чужая сила, первобытный ветер.
Торопишься одаривать, но чем?
На – стройное березовое небо.
И двери скрип сквозь тишину ночей,
которых – нету.


10.05.2009

На смерть собаки

Она лежала, словно запятая,
меж кухней и прихожей на полу,
и жизнь ее, неотвратимо тая,
слюны бегущей тонкую иглу
еще втыкала в этот мир безвольно,
и легкие хрипели тяжело.
Еще чуть-чуть явилась бы и боль, но
за них решают: время подошло.
Хозяин позвонит ветеринару.
Укол – и все. Небытие, встречай,
распахивай овчарочьи Канары,
на ласковой волне ее качай.
В Раю собачьем все не так, как в нашем:
поселок дачный, пригородный лес
и быстрый бег, и солнце шкуру мажет…
И кот, что, наконец, с березы слез.
Она бежит по снегу молодому
от дома, где заплакали навзрыд.
Она свободна. Ей не надо к дому –
возможно, и хозяин позабыт,
а, стало быть, прощен. Разъялись звенья.
День темный, зимний и пустой, как дом.
Расстегнутый ошейник. И забвенье
в бутыли с иссякающим вином.


10.05.2009

Спектакль

1.
Я за кулисами подслушивала в Праге,
я знаю декорации Парижа,
я видела просцениум Ассизи,
но сам спектакль – ни разу, никогда,
пусть, туристической исполнившись отваги,
себе шептала в городах: - Бери же!
но капельдинеры навязчиво косились,
и действо испарялось, как вода.
Не подглядеть – хотя бы и пролога,
покуда сам не озадачен ролью.
У городов нет зрительного зала,
ряды балконов не введут в обман,
ведь пьесы сочиняют до порога,
их с потолка берут, их варят с солью,
с приправою домашнего скандала,
от гостя пряча в потайной карман.

В моем же городе в метро и вдоль канала –
повсюду указательные знаки,
сплошные режиссерские отметки,
и в пьесе план отсутствует второй.
Отображение твое волна качала,
и на Васильевском – твоей Итаке –
барахтался в координатной сетке
твой недогероический герой.
Тебе буксир с Невы сигналил басом,
тебе Ростральные колонны розовели,
тебе чинился Лейтенанта Шмидта,
тобой используемый в общем редко, мост.
Тебе кружили яхты левым галсом,
тебе сверкали влажные тоннели,
тебе Мечети голубела митра,
и Петропавловка вставала в полный рост.

А бедный гость – скупой венецианец,
любезный парижанин – кто угодно,
пытается под сводом белой ночи
на сцене сделать маленький шажок,
не вписываясь в твой чудесный танец,
проскакивая, как затакт, сам город,
и сфинксы щурят каменные очи,
сворачивая действо, как флажок.

2.
Любовь не ходит по проспектам Петербурга –
по дачкам кукольным крадется, вдоль залива;
в песке, с жестянками от выходных, окурки
ее безумств сгорают торопливо.
Безумства строго рамками объяты:
три месяца, два года – счет конечен,
а дальше, несмотря на рамки даты,
одно и тоже: spleen, по-русски – печень.
Вредны для печени спектакли здешних ларов:
топить в вине любовные обмылки
нас классики учили в кулуарах,
остерегая от деяний пылких,
и ты, антракт в угаре пропуская,
очнешься у бескрайнего буфета.
Что делать с жизнью, если жизнь такая,
что белой ночью не хватает света.
Как Лиза, ты стояла над Канавкой,
ночь начиналась, а его все нету,
и сердце обращалось внутрь булавкой,
под мостиком предполагая Лету.
Через весну ты забывала тело,
но действо продолжалось шатко-валко:
спектакль все шел, хоть ты и не хотела,
кончалась вечность, словно зажигалка.

3.
Ты за кулисами подслушивала в Праге,
неясный шепот посчитав за правду,
предполагая, что безмерно рада,
но радость отдавала вкусом браги.
И падала чугунная решетка,
и без врагов своих так было жутко,
что хуже этой невеселой шутки
лишь массовая пьяная чечетка,
и города меняя, как перчатки,
не смыть вовек следов водички невской,
добьешься лишь того, что выпить не с кем
и в слове «друг» находишь опечатки.
Я здесь. Не еду в Рим, Чикаго, Дели.
Я признаю бессмысленность потуги
сберечь любовь, укрыться от подруги.
Я здесь. Спектакль идет на самом деле.


10.05.2009

Старое письмо

Оставляю апрелю
все прогулки вдоль парка.
Между делом, потерю,
что январь мне накаркал,
на открытке внизу впишу,
больше веря карандашу,
чем уступчивой памяти
(не сгорит - закопаете).

Новый город подступит
и возьмет мою старость.
Прошлым (губы - простудой)
сердце дергать осталось.
Я могу обмануть его,
вспоминая минутное,
лишь плохое, а прочее
занести в многоточие.

Время клацает сталью
все быстрей и короче.
Но тебе я оставлю
пару строф или строчек.
До свиданья, любовь моя,
моя тихая Босния.
Вот и все наши глупости,
разгоняются лопасти.


10.05.2009

*** (Вот в эти минуты, когда я словами играю...)

Вот в эти минуты, когда я словами играю,
и лампы гудение не предвещает покоя,
та, черная словно весна, пробирается с краю
и, словно весна, сеет в воздухе нечто такое,
что сон разрушает. Но бденье безрадостно с нею.
Мой друг на пути в те края, где дороги иссякнут.
И станет на время всем близким
отставшим
яснее,
что там, в тех краях, неизбежно окажется всякий.
Он быстро уходит.
О, как он спешит напоследок.
Как раньше, когда мог на лыжах по лесу носиться.
А след ускользающий,
снежный подтаявший слепок
вот-вот исклюют разжиревшие черные птицы.


10.05.2009

*** (Как плакал старый человек...)

Как плакал старый человек
под окнами «хрущевки»,
вздувались, словно русла рек
морщины, складки, щеки.
Он вынес старый табурет –
на нем удобней плакать.
А день, июнем разогрет,
сиреневую мякоть
лениво осыпал с куста,
и синь небес была пуста.

У человека за спиной
дрожала занавеска,
но тот, кто звал его домой,
он виделся не резко.
Кто звал, тот прятался стыдясь
смешной неловкой сцены.
Лишь занавески ветхой бязь
облизывала стены.
Дразнила горечью сирень,
и цвел тугой ленивый день.

Когда бы старость нам дала
сирень и плач у дома,
и тех, кто ждет, кто от стола
бежит, тоской ведомый,
моля, храня нас от чужих,
хоть сам чужих стыдится,
ну, кто б из нас, пускай, чуть жив,
не прянул бледной птицей
считать с одышкой этажи?
Я лгу. Что плакал он, скажи?

Ведь это ты стоял за тем,
зовущим в дом напрасно.
Фырча кривлялся и затем,
Язык, свернувши, красный
шептал: - Старик, ты надоел
друзьям и домочадцам,
себе – обуза, не у дел,
дай смерти достучаться.
Тебя не любит жизнь давно,
кончай клевать свое пшено.

Сознайся, так? Бывало, твой
мешался шепот с тенью,
и дома – хоть на стены вой –
не помогали стены.
Я верю - что за ерунда? –
под шепот твой старею,
чтоб не сбежать – зачем? куда? –
держусь за батарею.
Когда б заплакать удалось,
но нету слез, а только злость.


10.05.2009

Переводные картинки

Приход гусар в провинцию. Этюд
изученный по сотне описаний.
Вот, пожилым прелестницам поют
о сладости объятий и лобзаний,
вот занавеску ручка теребит,
супруг дородный дрыхнет на перине.
Наутро у жены усталый вид:
- Где мой кисет? - Мы свату подарили.
- А три бутылки, этих, божоле,
что, тоже свату? - И жена рыдает.
Приход гусар хранится в хрустале
всей женской памяти, а годы за годами
уходят и уводят героинь
переживаний местных и масштабных,
но современный взгляд куда ни кинь,
не модно из огня таскать каштаны.

Военное училище. Окрест
два садоводства, маленький поселок.
К концу сезона женам надоест
пейзаж, застиранный за лето, невеселый.
Курсантики шныряют по садам,
цыганят яблоки у жадных садоводов.
Хозяйка крикнет из окна: - Не дам! -
а после загорюет отчего-то.
В натопленной каморке не уснуть,
перед глазами стриженый затылок.
Ах, если бы курсантика вернуть,
да покормить, покуда не остыла
еда ли, бабья жалость или боль
по молодости без огня, азарта.
Забывшись в третий раз насыплет соль
в кастрюлю с супом, сваренным назавтра.


10.05.2009

*** (Мы хмурым вечером пошли через болото...)

Мы хмурым вечером пошли через болото.
Цвел вереск, клюква нежилась во мху,
и впечатлений свежих позолота
неспешно превращалась в шелуху, -
как заблудились, как грибы искали,
как пел ручей под соснами внизу,
где берег Рощинки, летя по вертикали
пронзал небес сырую бирюзу.
Но озеро в болоте как посредник
меж мифами и нами пролегло.
Старуха Лоухи узорчатый передник
макая в это темное стекло,
изламывала отраженья сосен,
высвечивала ягельником тень,
напоминала – осень, скоро осень,
и месяц август проходил, как день.
Я соглашалась – осень скоро, скоро,
и молодость прошла, июль прошел,
как трепетал в лесу за косогором
его коротких дней неяркий шелк.
Но все казалось – небылое рядом,
мы молоды, мы счастливы сейчас,
а гром вдали катился виноградом,
сомнением сочась.


10.05.2009

*** (И речь становилась стихами...)

И речь становилась стихами,
и звезды спускались с небес
когда электрички стихали,
и в окна заглядывал лес;
дождавшись урочного часа
своей простодушной волшбы
деревья взбирались на насыпь,
в порог упирались грибы.
Лениво вытягивал крылья
проснувшийся к полночи дом.
Как мы хорошо говорили,
как все забывали потом.


10.05.2009