Все произведения автора Андрей Дитцель

ПАЛЬЦЫ
УТРО

Так отстраненно на плече застыла
рука, как будто нет ни плеч, ни рук.
Еще нельзя пошевелиться или
произнести полслова, кратный звук

Скорее слишком рано, а не поздно,
Нет городов, дорог, домов и стен...
Творение еще в начале, создан
лишь поворот лица (а полутень

как будто не завершена, уходит
куда-то вглубь - и ты ли это сам?)
нет ни лица, ни черт; на подбородке
ни волоска - таким и был Адам;

не собрались на помощь птичьи стаи
и не развеяли ночных химер...
Пусть где-то просыпаются трамваи
и трутся шестерни небесных сфер.

И колокольчики, пока не трубы,
звучат откуда-то... За темнотой
крадется свет, и приоткрыты губы
чтоб прошептать: "Побудь еще со мной".


*** (ЗИМНИЙ ОТРЫВОК)

T.M.

Это птицы над нами застыли в стекле
или, — словно в какой-то прозрачной смоле, —
так, что взмахи их крыльев замедленны, сонны,
и доносятся сверху то вздохи, то стоны.

Это холм и долина с ленивой рекой,
до которой отсюда тянуться рукой,
повторяя ладонью изгиб ее русла, —
и река отзовется старинно, как гусли.

Это дом с острой крышей и сад у холма
(припорошена чуть горизонта кайма)
и молчание над обитаемым миром
в стылом воздухе, между землей и эфиром.

Это музыка (или туман, или снег)
оседает на наш заплутавший ковчег.
Это крутится медленно та же пластинка.
Новый век догоняет как кошка снежинку.


1992/2004, НОВОГОДНЕЕ

сегодня утром все не так стихает шум
светлеет снег еще не скрыл следы веселья
фольгу обрывки серпантина и стекло
а в кухне у родителей дымится кофе

и город клонится ко сну на целый день
который тянется как в школе третья четверть
год начинается второго января
когда все взрослые выходят на работу

валяться до обеда а остаток дня
листать "500 greatest albums of all time"
то по порядку то все больше наугад
подарок брата на последний день рожденья

игрушки старые игрушки крокодил
с протертой мордой я не знаю что что с ним делать
загромождает комнату такой большой
(пока никто не видит полежи в кровати)

как хорошо что можно не спешить и ждать
блуждают руки в космосе под одеялом
мне исполняется пятнадцать в феврале
взросление как много тайн смешных и стыдных

еще один короткий сон зовут к столу
на ужин надо дозвониться до Сережи
и пары одноклассников одеться потеплей
и выбраться на новогоднюю прогулку

01.01.04 Берлин


БЕЗ НАЗВАНИЯ

Легче всего потерять то, что становится смыслом;
что наполняет полую форму песком, голосами, шумом.
Мы только куклы в игрушечной комнате детства,
мы не становимся старше, лишь равнодушней.

Вера личинки - отбросить высохшие покровы,
освободить от слизи и ветоши новый панцирь.
Прах станет духом, когда расправится новая кожа...
Всем бы воздать по вере, но трещина в старой чаше.

Трещины в штукатурке, серый налет на сером.
Пыль торжествует над книгами: старые переплеты,
в них пустота, ни единой буквы, молчание, полночь.
В вечности нет ни латыни, ни кириллических знаков.

Свет появляется в точке - но исчезает, не длится -
видимость перехода за грань, на другую клетку.
Все начинается снова, поиски счастья и моря,
если на картах указаны контуры водоемов.

Дай мне холодную руку, пока незнакомый встречный.
Если увидимся где-то в онлайне, отправь мне ссылку -
ты, несомненно, писал или пишешь тексты.
И все равно, ты со мной или нет, я тебе верю.


СЕРДЦЕ

Бахыту Кенжееву


Чем-то должно быть наполнено сердце, хоть ватой.
Лишь пустовать ему гибельно, гнать вхолостую
пресную воду. Ни радости нет, ни утраты...
Речь неподдельную где отыскать мне, живую?

Снова на рыночной площади те же актёры
тешат толпу. Гомонят на дощатом помосте.
Толку ли петь посреди громогласного хора,
толку ли бражничать, если не собраны гости?

Где-то на озере братья раскинули сети.
Кто же твой ближний, Иаков, и всякий ли близкий?
нынче в сети с малых лет маловерные дети
заняты чем-то, знакомятся по переписке.


Чем-то должно быть наполнено сердце, хоть словом -
остовом слова, строкой в эмигрантском транслите.
ты, чужеземец, поймешь меня лучше другого;
сидя в сafй, сопоставишь случайные нити.

Просто одних уже нет, а другие далече...
Как мне хорошие люди сказали намедни,
много чужого в моем языке, в моей речи.
сможешь ли ты подтвердить, дорогой собеседник?

К делу пока не приступишь, лишь сказывать скоро...
Всеми осмеянный, как неразумный калека,
в полдень крадусь с фонарем через вымерший город
с новой надеждой найти, наконец, человека.


НА СОН ГРЯДУЩИЙ /РАЙНЕР МАРИЯ РИЛЬКЕ

Я мог бы ласково взять тебя,
не выпустить больше из рук.
Я мог бы баюкать твой взгляд; тебя
охранять, и быть лесом вокруг.
Я мог бы единственным знать об этом, -
что ночь холодна была.
И слушать вечер, печалясь о лете,
сгорающем с нами дотла.

Ведь время стало тревогой всех,
не избегла камня коса.
Снаружи ходит чужой человек
и будит чужого пса.
Но вот стало тихо. Я не спустил
с тебя своих глаз; и те
охраняли тебя наподобье крыл,
если что-то брело в темноте.


СТИХИ НА БЛАНКЕ ПРОПИСКИ

Ewiger Schlaf oder was Is doch lanweilig Nee Wieso nich endlich Ruhe Willste doch immer Schon Aber Doch nich dauernd Doch nicht fur ewig Kann man sich eh nich ausdenken Spring //
Dea Loher


Вечер. Юрген спешит покинуть свое бюро
и выезжает из порта через Сан-Паули в сторону дома,
как он привык каждый день. На работе лежат счета;
в эти минуты на мониторе гаснет screensaver...
Юрген тратит почти полчаса на поиск парковки
и оставляет машину на улице полевых родников.

Сразу проходит на кухню забросить в духовку пиццу
(и добавляет, подумав, пару пластиков сыра.)
Юрген снимает рубашку, садится с ногами в кресло,
щелкает пультом и попадает на новости спорта,
переключает на "Симпсонов", снова идет на кухню.
К ужину можно позволить глоток сухого вина.

Юрген садится за клавиши, пробует вспомнить рондо...
думает о родителях и набирает номер.
"Мама, как там у вас на Эльбе, не затопило,
правда ли, в Ведель можно добраться только на лодке?
Да, я скучаю по вам..." И мама вздыхает в трубку.
Юрген уносит посуду и принимает душ.

Быстро темнеет. Юрген на старом велосипеде
едет по парку, берегом отводного канала,
через восточный квартал и красные фонари;
ставит велосипед у дорожного знака, идет пешком,
входит по ржавой железной лестнице в маленький клуб,
платит за вход и напиток, сдает свой плащ в гардероб.

Теплая водка с каким-то соком, после второй
можно пойти на танцпол, но там еще как-то пусто.
Лучше small tаlk о публике и чаевых с барменом.
Да, все начнется по-настоящему после часа.
Рядом садятся двое и начинают флирт.
Юрген танцует где-то до трех и уходит. Ночь.

В воздухе вкус металла, влага близкого моря.
Шпили церквей тают вверху в непрозрачной дымке.
Юрген вдруг понимает, что все стало тихо.
Ветер доносит запах солода из пивоварен в Хольстене;
запахи порта, кофе и пряностей, мокрого дерева,
сколько их можно теперь почувствовать и узнать...

Юрген берет свой велосипед и едет к заливу,
десять минут стоит у воды, включает мобильный
и отправляет короткую новость другу в Берлин.
Едет обратно в город. Сворачивает в Сан-Паули,
снова идет пешком. Социальный район, пять утра.
Юрген выходит на крышу дома самоубийц.

"Мне уже двадцать девять, было вполне достаточно";
делает шаг - и земля приближается... но лишь секунду -
и начинает медленно удаляться... Становится меньше.
Юрген.... Юрген уже с трудом различает внизу
порт с кораблями, город, улицу полевых родников,
кошку в окне соседа, парковку, почту и магазин.
25.06.04


ПАЛЬЦЫ

Горький язык, распалённое дерево речи
корни пускает в удобренной ямке за нёбом
и собирает в себя все чудесные соки,
горечь всех впадин желанного тела, - подмышек,
паха, - из каждой глубоко запрятанной поры.

Эта река возвращается в древнее русло,
влагу даря пересохшей долине, и снова
сладкие корни аира растут через ступни,
острые стебли осоки царапают щёки,
вьюн оплетает живот как античную урну.

Зрение стало ненужным и сомкнуты веки,
из уголков выступает прохладная жидкость.
Если собрать языком, нужно быть осторожным:
можно случайно разрезать уздечку ресницей,
можно поранить гортань или нежные дёсны.

...Карие, словно янтарь, они дремлют и дышат
тихо до самой минуты надрыва дыханья.
Горечь растёт, обжигает все складки и трубки
лёгкого, бронхов и горла. Прикушены губы -
с горькими соками смешаны сладкие соки.

Кисти расслабленных рук, разве это не корни,
всюду они проникают в стремлении к влаге.
Линия жизни становится зеркалом глины,
ногти врезаются в кварц и дробят его зёрна.
Ты еще чувствуешь пальцы, ты чувствуешь пальцы.


НА ПУНКТУАЦИЮ

просто потому, что скучаю
по тебе что бы ни пробовал делать

как дотянуться с этого края
мира до твоего желанного тела

как мне услышать любимый голос
не через шум проводов а просто

здесь начинается осень голо
столько неразрешимых вопросов


*** (НЕСЛОЖНОЕ)

Мы так всего боимся,
в самом деле,
не только ходим, -
говорим в обход,
когда загадываешь
на неделю,
а не на месяц
или год вперёд.

И если не раздастся
голос свыше
("Любите, остальное суета!..")
мы не поселимся
под общей крышей,
не заведем
собаку и кота.

Подогнаны друг к другу,
как две ложки,
а до сих пор
ютимся вразнобой...
(Остатки нежности
смахнув, как крошки,
остатки лета разделить с тобой.)

Но в чём-то, как и все
первопроходцы,
мы будущее
выбирать вольны,
когда от поцелуя остаётся
вкус кофе, ниточка
слюны.


АВГУСТ, СУББОТА

Окончен день - не схлынула жара,
лишь налетели осы.
Не удержать в такие вечера
ни коготок, ни посох.

Неважно, изнутри или извне,
оно повсюду, пекло.
Читаешь книгу, сидя на окне,
рассеянно и бегло.

Наутро собираешься чуть свет
к реке, как прежде в школу.
(Пусть не узнает твой велосипед
восьмерок и проколов!)

На Главном люд струится с поездов,
порожний и с поклажей;
проезжий и прохожий - был таков,
и не припомнишь даже.

С недавних пор у нас везде Тибет,
был дол, а стали горы.
Пусть будет снисходителен к тебе
бог красных светофоров...


МАМА

Город в предзимьи еще не покрыт амальгамой,
сыры все полости, донья его и пустоты.
Дети разъехались. Как там сейчас моя мама,
реже читает в метро по пути на работу?
(Помню открытие станции, флер долгостроя,
сто пересадок, потрепанный желтый "Икарус"...)
Дома за шторой, должно быть, всё то же алоэ -
вот чем лечить все болезни, но только не старость.

Жить далеко от родителей - блажь или благо,
меньше себе беспокоятся: нет с него проку,
сын не находит себя, переводит бумагу,
вечно одни гонорары, полставки, уроки;
вечно в разъездах, меняет свои институты,
косит от армии. Время найти своё место,
думать о будущем доме, стремиться к уюту...
Сделал ребенка - и бросил в день свадьбы невесту.

Снова звонил, битый час ни о чём говорили.
Мама на кухне ("Ты плачешь?"-"Нет, это от лука.")
Не отпускает какой-то поток или сила,
я всё болтаюсь... А маме не терпится внуков.


КОЛЫБЕЛЬНАЯ (АНДРЕЮ)

Гость нежданный (точка, прочерк)
прижимайся, полуночник,
Крепче в темноте ко мне...

И не страшно, в самом деле,
засыпать в чужой постели
и в совсем чужой стране.

(Я поправлю одеяло.)
Спи же, мой небритый малый,
спи, татарин, лисий сын.

Сны смежают людям веки,
спят леса, моря и реки,
спят и Гамбург, и Берлин.

Знаю, есть лишь этот вечер,
шея, руки, губы, плечи.
За окном кромешный мрак.

Тени падают на стены...
Я найду тебе замену.
(Секс от скуки, просто так.)


НА МАТЕРИК

Я пишу тебе с острова в Северном море. Во время отлива,
и к тому же в канун Рождества, жизнь особенно нетороплива.

Берег пуст, как и улицы (их здесь четыре.) Все жители, верно,
нянчат дома детей или пьянствуют в маленькой местной таверне.

Через плавни и глинистый ил, наступая на тонкие льдинки,
пробираюсь на мыс к маяку по едва различимой тропинке.

Мелководье окрест. Здесь земля и была, и останется плоской,
от эпохи великих открытий ни записей, ни отголосков.

В доме пастора пахнет корицей... И целыми днями так славно
перелистывать библию старого шрифта и думать о главном,

потому что спешить остается лишь вечером в среду к парому.
Материк - это Дания. Да, королевство. Скучаю по дому,

забывая и путая, где он. А воздух Европы разрежен,
город в Азии у полноводной реки и далек, и заснежен...

Если я проживу много лет, то вернусь. И залечивать раны
будет легче на маленьком выступе суши, краю океана.

_______________
2003-2004


20.01.2005

МАТЕРИНСКАЯ ЛИНИЯ
Е.К.



Провинциальная пьеса,
вспоминаю все реже.
Кисейная дама и принцесса,
ты ведь осталась прежней?

Помнишь как эти рассказы
о книгах, Польше, Китае,
прабабушках, старых вазах
перед сном на ресницы слетали?

*

Сад Буфф и новый театр
стихающий шум погрома
спрятался ли grossvater?
где сейчас oma?

на опрокинутом кресле
след сапога, и гулко
падает книга. "Если
они забрали шкатулку..."
Россыпь открыток и писем
перебирая влюбленно:
"Это от дяди Изи,
Розы и Соломона."

Перекошенный зубной болью,
черный как в черной ваксе
начдив Волин
проходит в праксис.
Отец лечит зубы,
никогда не был так бледен
трупно, бледнее трупа

На пороге соседи,
тетя Фрида, прошу ее тише
ее муж где-то у белых
начдив ровно дышит
говорят о расстрелах

Смолкло, купеческие ряды
Томь затопила левый берег
на конском волосе из воды
крестьянин вытаскивает череп.

*

это фото из Ленинграда,
это фото Целинограда.
Французы, латиноамериканцы
в переводах. Это рассада.
вечером танцы.
Куперштох, Kupferstock - имя
не подходит для кандидатской,
родословная неизлечимо
непролетарская, датская.

Сосны, походы-гитары:
внутренняя эмиграция.
Мама уже состарилась,
папа еще не сстарится.

Сомневаться
в искренности старших
(почему не уехали "туда") юной барышне
в пионерском галстуке с бантом
после собрания дружины

дедушке ставят банки
очередь на машину.

*

Ты училась читать по старым
Дедушкиным и бабушкиным открыткам,
раскладывая их по парам:
к агитке - политагитка,
к флорентийскому фото - фото
из Парижа, к рождественскому мотиву
пасхальный, и в этих заботах
твое детство казалось счастливым.

Я любил эту девочку, как она
почти болезненно, неустанно
придумывала себе имена:
Арабелла, Лючия, Кристиана...

*

Маленькая дворянка,
одуванчик, блондинка
а на улице столько дряни.
Надо кофточку и ботинки
Папа жалеет денег
первый поклонник, на двадцать
старше, говорит, твой пленник,
предлагает денег.

но если уж отдаваться
в первый раз, то совсем красавцу -
и находишь такого (подавленный стон)
чтобы затем расстаться
из сердца вон.
А потом в ресторан с плешивым
"Дом ученых", "Поганка"
постсоветское чтиво
и ноет какая-то ранка

*

И ноет какой-то нерв, и желудочный спазм.
Лет через пять ты изменяла с одним
бедным поэтом, и впервые познала оргазм
Так появляется нимб,
блудницы становятся целками.

Вечера с посиделками
у непризнанных гениев, party
бог весть где еще, психотренинг,
агитация в девяносто пятом
за "яблоко", и хронически не хватает денег
на такси и фитнесс, что делать?
Одноклассники в бизнесе и рекламе,
но им похуй твои открытки
и твои книги, а прыткой маме
нетерпится тебя сплавить.

*

Мы занимались любовью
на набережной, без оглядки
на прохожих, занятые собою.
Ты глотала все без остатка.

После очередного траха
мы читали Ричарда Баха
в переполненной электричке,
по пути на очередные кулички.

Мы ходили по саду Буфф, где прабабка
пряталась от погрома, я стыдился
как сын русского пролетария, и на лавке
подкреплял портвейном душевные силы.
По пути в Новосиб автостопом
объяснялись в любви на грязной
заправке, глупые мы хронопы.

Фамы, надейки, праздность
Хотела поесть в ресторане
под залог оставил свой паспорт.
Я тебя тоже обманывал,
но зато больше ни с кем не спал.

*

что же тебе запомнится,
моя шлюшка, тихая скромница,
читавшая Кортасара вслух
на подоконнике вечером в универе?
Ведь огонь, если был, потух
(всем воздалось по вере)
Я звонил через пару лет
к вам с мужем, и ты по-старому
бросила после короткого "нет"
трубку. Мы не были парой.

Нет синагоги, не будет рая.
немцы в вестфалиях и бавариях.
последние еврейские дочки рожают
сыновей чувашам и татарам.

*

Знаешь, я научился играть на гитаре,
я был в Венеции и Париже,
я много думал о карме и каре
за то, что не смог стать ближе.

Я сражался с мельницами, противился плоти,
спал с кем попало, менял работы.
ты осталась во мне куда глубже,
чем хотелось. Сейчас мне лучше.

*

Я, по сути, такой же как ты обломок,
пережиток исчезнувшей культуры,
неассимилированный, бездомный.

Я трясусь за свою шкуру,
потому что, боюсь, со мною
что-то непоправимо исчезнет,
сгинет в безродной бездне,
не останется под луною.


2003


20.01.2005

ПРИСТАНЬ
Noch immer glaube ich, den Boden unter meinen Fuessen schwanken zu spueren, aber ich habe keine Angst mehr davor, zu stuerzen. Es ist ein schoenes Gefuehl. Es ist das Gefuehl von Leben in Bewegung.

Andreas Steinhoefel, "Die Mitte der Welt"


***

Заблудившись однажды осенней порой в череде
странных снов, ты окажешься в маленькой комнате, где
приступает к своей монотонной работе паук,
принимает и форму, и запах, и вкус каждый звук:
каждый шаг превращается в поступь, а шорох страниц —
в шелест моря; над миром главенствует скрип половиц.

Сообразно ему обрывает листву за окном
с веток яблони ветер; покинув лесной водоем
с каждым скрипом луна — осторожный впотьмах пешеход —
поднимается ветка за веткой на облачный свод
как по лестнице. Скрип половицы, высокий — одной,
тоном ниже — еще. Кто-то встал у тебя за спиной.

(Дышит в ухо и трогает волосы.) Может быть, он, —
человек или призрак — в тебя простодушно влюблен,
но не в силах открыться... А, может, его вовсе нет,
и неясную тень на стене начертил лунный свет.
Или это всего лишь обман четырех из пяти
твоих чувств, и ему суждено так же быстро пройти,

как возникнуть. Попробуй спросить обо всем у зеркал,
в чьих владениях сам ты, бывало, приют обретал;
обратись — как испуганный мальчик — к самой тишине,
той, с которой когда-то ты тоже был счастлив вполне;
к ветхой мебели, мутному фото, которому пыль,
а не рамка давно придает респектабельный стиль.

Ты не спишь. Или спишь. Или просто не можешь заснуть,
оттого, что вокруг пеленой непроглядная муть,
что взметнулась со дна — то ль случайно зашедшей сюда
беспокойной души, то ль покрытого ряской пруда,
о котором ты грезишь — лесной колыбели луны —
И еще непонятней, что — явь, а что — сон, полусны.

Разлетаются даты настенного календаря,
исчезают бесследно заклятья лесного царя;
взгляд задержит причудливый знак на одной из страниц
старой книги — и вновь за спиной этот скрип половиц.
Монотонно, бессонно по-прежнему с пряжей паук.
Что-то вновь ускользает из рук безвозвратно, как звук.


***

Здесь, в тихой комнате с раскачанной тахтой
на месяц спрятались от любопытных взоров, —
с десятком книг, трюмо, кофейником, плитой,
недолговечным счастьем, — за зеленой шторой.

Сегодня ветрено, и форточки скрипят —
еще уютнее, обнявшись, в одеяло
на лишний час зарыться с головы до пят.
В такие дни все начинается сначала.

Когда уменьшится до глобуса земля
и постучится в окна ночь усталой птицей,
я подарю тебе стихи о королях,
драконах, рыцарях и разных небылицах.


ЯНУС, ЯНВАРЬ

Вот и уходит, оставив пустые облатки,
пару монеток, хандру и лукавые речи, —
вволю намедни с тобой наигравшийся в прятки, —
месяц двуликого Януса. Ладно, до встречи...

Если, отринув сомнения, было бы можно
в кои-то веки довериться лучшему богу,
жили с тобой неразлучно, деля осторожно
счастье, и горе, и хлеб на двоих понемногу;

и берегли бы, любовно и неторопливо,
каждую мелочь; и, верно, не знали печали;
утром, пропитанным запахом кофе и сливок,
за руки взявшись, до вечера не разнимали.

Кто там стучится в калитку? Не сам ли двуликий, —
может, наскучило спать под замерзшим подзолом
или случайно разбуженный солнечным бликом, —
жжёт воспаленное горло февральским ментолом?


***

Небо стало как последняя рубаха.
Покидая накануне Капернаум,
все добро раздал Малахия, как учит,
собирая разноликий люд на площадь,
босоногий проповедник с медной рыбой.

И смеялись над Малахией бродяги,
никогда не жившие в домах с садами:
дорогое ложе, пышный виноградник
и красавицу из Мидии оставил,
а повесил рыбу медную на шею.

"Пусть становятся грубее руки, кожу
обожжет скорей неласковое солнце.
Если выведет дорога в новый город,
на окраине жилище для ночлега
отыщу по медной рыбе над дверями..."

Как ребенок, удивляясь свежим краскам
неба и земли, он направлялся в горы,
не успев еще, как водится, постигнуть
разочарования. Казалось, ветер
доносил ему вдогонку запах рыбы.

Облака над иудейскою пустыней
истончились. Через рваную прореху
медно-красный луч упал на хмурый камень,
притворившийся сейчас огромной рыбой.
И померк левиафан за горизонтом.


***

Как кукла. Нет, куколка. Будущей бабочки
в траве. Как личинка речной стрекозы
под берегом в тине. Как почка, набухшая
к далекой весне. Как невзрачный бутон,
предтеча цветка. Ты готов к превращению,
И мягко шевелится что-то внутри;

чужое, но невыразимо прекрасное
вот-вот разорвет оболочку тебя.

Личинка боится погибнуть и, глупая,
нарывом считает зачаток крыла;
в бессильном отчаянье пробует вытравить
нить множества жизней связующий плод.

Но ты - человек, наделенный терпением
и мудростью, и добротой. Помоги
раскрыться бутону. Войди в мироздание
крыла мотылька, чутких глаз стрекозы

и посоха странника, чтобы увериться:
ты выбрал единственный правильный путь.


***

Ты хочешь прикоснуться к тайне?
Не прекословь и просто следуй
за мной. К восходу мы должны быть
у старой заводи — да, той,
где я рассказывал тебе
о стольких пустяках... Смотри
как медлит сесть на лист кувшинки, —
еще тягуч для тонких крыльев
прохладный воздух, — стрекоза;
но опускается — и блики
в холодном зеркале воды
как чешуя или монеты.

Взлетает; и опять садится
на тот же лист; и снова блики,
как будто кто-то под водой
играет зеркальцем. И тихо.

Минутой позже всплеск и шум.
В испуге обратился в бегство
дракон, поймавший стрекозу.


***

Mein kleiner Drache, fang mir die Libelle
mit feinem Fluegel, zart und schwerelos -
sieht aus wie eine ungestoerte Seele
und wird wohl nie entschieden durch das Los.

Als Zauberer auf dem oeden Huegel
seh ich so in der Ferne, ganz allein,
dass ich es spuere fast, wie diese Kugel
sich dreht und dreht; das Wasser wird zu Stein.

Der kleine Drache, dem ich laengst befehle,
mein einziger und braver Untertan
bringt eine ganz besondere Libelle.
Die Welt veraendert sich von heute an.


***

Здесь роголистник пару прядей
Оставил мне. Здесь поутру,
Презрев красоты водной глади,
Плотва гоняет мошкару.
Вода подтачивает сваи...

За разговором о былом
Сюда порой заходят граи
С трехглавым псом-поводырем.

Но вскоре утреннюю хмурость
Смывает день. Издалека
Бредет сутулая фигура
Базальтового рыбака.

Сквозь дырку облачной портьеры
Глядим вдвоем, я и Пегас,
На солнце этой тихой сферы -
Тот самый выкраденный глаз.


СТИХИ НА СТРАСТНУЮ ПЯТНИЦУ

*
Не было мрака,
и боль прикоснулась едва ли.
Хлопнули ставни,
пропел в свою пору петух.
Сестры меня, как дитя, на руках пеленали,
в полном молчаньи,
а смерть сохранила мне слух.

Будь в моих силах еще,
свою бледность сотри я, —
зрение только
немного подернулось льдом,-
встретимся рано ли, поздно,
утешься, Мария.
Марфа, поверь, не придет в запустение дом.

*
Всё, как мне было обещано: медные блики
и облака, города как большие цветы.
Кто же зовет меня
(тлен, удивленные крики)
так, что я должен
сейчас же последовать, Ты?

Голос был властен, когда я вернулся оттуда,
как мне носить в себе
всё, что я знаю теперь?
С трепетом ждать — и бояться
последнего чуда,
ждать, пока снова откроется узкая дверь…

*
Вечером в пятницу
время помедлит и вскоре
вовсе застынет,
отлившись зерном в янтаре.
Где же тот прежний
насмешливый спутник, который
чашу Тебе предлагал на масличной горе?


ДВЕ РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ТЕМЫ

1.
А за окном — библейская метель
сбивает с ног беспомощных случайных
прохожих, превращая утро в гжель.

Тепло старинной пары чашек чайных
наполнило уютом этот дом
и создало покров какой-то тайны.

И я, и ты заключены в своем
молчании, и зря в окно стучится
озябший от мороза Купидон.

А память перелистывает лица
ушедших и нашедшихся людей,
как будто что-то важное случится.

И новое меж тем еще видней.

2.
Пришли цари. Был безмятежен сон
ребенка, и смущенно на подарки
смотрела мать. И ветхий Симеон

еще не произнес под сенью арки
в безлюдном храме: "Твоего раба
Ты ныне отпускаешь…" И от барки

не призван был к служению рыбак…
Но позади уже такая веха
истории, что общая судьба

людей планеты – в отголоске эха:
- Осанна в вышних Богу. На земле
многострадальной мир. И в человеках

благоволение. И путь во мгле.


ПЛАЧ ПО ИОНАФАНУ /РАЙНЕР МАРИЯ РИЛЬКЕ

Да, и цари уходят в свой черёд,
частицы человеческого шлака.
Прекрасны их свершения, однако
их имена песок переживет.

Но ты, мой царь, ведь не могли погаснуть
твой голос и тепло твоей щеки,
прерваться так нелепо и напрасно.
Зачать тебя по-новой, вопреки
рассудку... с чем смешать мне это семя?

Ты предан, осквернен. Твой храм разрушен.
Никто из близких не был в этот час
с тобой. Сдержать израненную душу
я не могу на людях в первый раз:
из ярости, звериной, злой и душной,
она в отчаяние сорвалась.

Ты вырван из меня как нежный волос -
и боль от тысячи острейших игл -
там, где свою затеют, дай им волю,
ладони женщины одну из игр.

И ты уходишь от меня, услышав
лишь толику того, что я хотел
сказать тебе. Твой путь ведет все выше.
И для меня неразличим предел.


ЖАЛОБА /ГЕРМАН ГЕССЕ

Нам недоступно быть. Дано же нам
стремиться заполнять любой объем,
вливаясь в день и ночь, вертеп и храм.
Слепая жажда быть – везде, во всем.

За бесконечной сменой форм порой
мы ждем привала после всех трудов…
Но нет пути, ведущего домой,
и нива не приносит нам плодов.

Нам не постигнуть замысел Творца:
гончар, своим искусством увлечен,
он мир за миром лепит без конца,
а человек еще не завершен.

Бывает, в глубине проснется вдруг
желание оставить этот путь,
порвать непрочных воплощений круг,
и, камнем став, немного отдохнуть.


***

Приметы города, в который ты
вернешся умножать синичьи толки —
озноб и пустота. Зимой мосты
невидимы как прошлое, и только
зеленый лед под ними — словно соль
под веком Пенелопы. Не тоскливо,
а тихо. Отдохни еще. Позволь
себе казаться мудрым и счастливым.

Пока не различается земля,
как глаз не напрягай. И мирно дремлют
в мехах Улисса бури февраля.

И Посейдон оберегает землю,
играя днем и ночью кораблем.
Не обживаться же на старом месте.

Еще твердишь заветное "вдвоем",
Хотя уже честнее "были вместе".
Что делать... Посмотри, как не спеша —
куда спешить ей, праздная гуляка,

по набережной — кто, твоя душа
бредет или бездомная собака?


НОВЫЙ МЕНЕЛАЙ

Влюбленный мальчик сделал шаг
к непоправимому, и вскоре
вражда народов вспыхнет так,
что закипит от весел море.

Но ровно дышит старый понт:
в делах людей все та же скука,
И чем яснее горизонт,
тем бесконечнее разлука.
И тем настойчивее боль,
чем дальше от меня Елена...

Эол приносит йод и соль,
и волны окаймляет пена.


***

Ветер треплет в облаках верхушки сосен.
— Неужели скоро осень?
— Скоро осень.

И за ней зима по облачному следу...
— Ты наверное уедешь?
— Да, уеду.

— А писать, хотя бы редко, что-то будешь?
— Ну, конечно, буду помнить...
— Нет, забудешь.

У меня еще один кусочек лета,
вот, возьми его на память.
(Без ответа)

Потому что в облаках верхушки сосен
ветер треплет. Скоро осень.
— Скоро осень.


***

Край ворчливых голубок, скворцов, осторожных сорок,
воробьев, — для которых за пазухой несколько крошек
ты хранишь, что б тебе ни готовил неведомый рок, —
и, конечно, таких гениально бессовестных кошек;

прочих тварей — притом обязательно упомянуть
разномастных терьеров весьма дружелюбного нрава.
Край, в который попав, постигаешь чудесную суть
тихой жизни в провинции, приобретая по праву

свой билет на сверхпрочный и сверхкомфортабельный борт
самолета, который малыш волочет через лужу...
Край, в котором живешь и не ведаешь, в общем, забот
о приюте в жару, обогреве в суровую стужу.

Городская окраина, место возвышенных дум
и обитель безвестных поэтов, моя Затулинка!
Здесь с утра за окном раздается общественный шум
и диваны на солнышке нежат потертые спинки.

Если мне не придется вернуться сюда — ну так что ж,
Только нежное имя случайно касается слуха, —
то ли в сердце тихонько шевелится спрятанный нож,
то ли просто касается прядь тополиного пуха.


***

Как стихи на чужом языке или вовсе без слов,
или просто нехитрый мотив, несказанно чудесен...
Мне бы сразу понять, что ты, странник, и впрямь Крысолов
и, конечно, не слушать твоих обольстительных песен.

В старом Хамельне ночь, и еще не сбивается с ног
по исчезнувшим детям хозяйка, ей снится похлебка;
бургомистру в сенате повторно доверили срок;
и трактирщику снова причудилась полная стопка.

Городские ворота спросонья открыл часовой,
почему-то он был равнодушен до странных прохожих.
Лишь луна озирала окрестности желтой совой,
но пока ни о чем в своей лени не ведала тоже.

Я еще не старик, но мой Хамельн уже так постыл...
Забери и меня, Крысолов, если дело за малым;
вдалеке от золы очага, от отцовских могил,
может статься, еще обрету все, чего не хватало.

Я уже не ребенок, внимаю добру равно злу,
за одним и другим я входил в полноводные реки.
Крысолов, обучи. Обучи своему ремеслу,
чтоб оно не исчезло с тобой, не пропало навеки.


ЭЛЬБА

Если бы тайный советник вкусил этой речи —
смог ли, играя, дожить до восьмидести двух?
Сброд ста языков проводит у пирса весь вечер
и оскорбляет акцентом изнеженный слух.

В ратуше судят, убрать ли от пристани сваи
старых причалов, но дело никак не идет —
благо для чаек. И прусскую спесь покрывает
как благородную патину жидкий помет.

Парусник, свежие сходни; воздушные змеи
над головами матросов, туристов, зевак;
и с неохотой на башне, но все-таки реет
в пору крестовых походов потрепанный флаг.

Если и ты, заблудившись как праздный прохожий,
тоже однажды под вечер окажешься здесь,
мокрого дерева, рыбы, продубленной кожи, —
запахов моря нахлынет пьянящая смесь;
и ни земной человек, ни небесная птица
в эти мгновения твой не нарушат покой.

Эльба спешит разветвиться в каналах и слиться
с морем, дотронуться моря прохладной рукой.


ЖЕНЩИНЫ /РАЙНЕР МАРИЯ РИЛЬКЕ

Они лежат, запутавшись в своих
прекрасных волосах; пусты их лица,
обращены к неведомому взгляды.
Цветы, скелеты, рты... Исчезли губы,
но зубы, ровные и чистые как шахматы
слоновой кости, пощадило время.

Цветы и ленты, потемневший жемчуг.
Накидки, платья, — дорогие ткани.
Распавшаяся ткань.
И почему-то
так тянутся побеги к старой крипте,
что здесь цветение до самой поздней,
холодной осени. Возможно, это
от талисманов и колец, — кошачий глаз
и бирюза обычные подарки
любовников, чтоб не остыли чувства.

И много жемчуга, рассыпавшийся жемчуг.
Расписанные вазы, на которых
портреты молодых и властных женщин.
Потрескавшиеся флаконы для
различных натираний сохранили
все ароматы оттого, что мастер
придал им формы фруктов. Алтари,
домашние, с веселыми богами,
открыто предающимися страсти.
Серебряные скарабеи для
застежек, статуэтка голой
танцовщицы, еще одна — атлета,
втирающего масло и другие
смешные безделушки, амулеты
для всяких дел, приспособления
(иные хитрые) ухаживать за кожей
и волосами. Множество булавок.

И снова темный жемчуг, столько бусин.
Звучавшая когда-то нежно арфа.
Тончайшие восточные вуали,
из-под которых выпадет ключица,
как мотылек, укрывшийся в бутоне
или начинка из разбитой куклы.

И так они лежат среди вещей,
с которыми успели прочно сжиться, —
камней, колец, игрушек, талисманов —
глубокие и темные как реки.

Они и были —
лишь речные ложа,
на них оставили свои следы
течения и волны, что во все
века себя стремили к новой жизни.
На них ложились юные тела —
и постепенно зарастали илом.
Как якоря врастали тут и там
широкие мужские костяки.
А иногда к реке спускались дети,
пытаясь разглядеть сквозь толщу вод
сокровища — и волны выносили
диковинные камни и монеты.

Когда же дети покидали берег,
река рвалась за ними вон из русла,
кружась в воронках, поднимая взвесь,
пока в ней вновь не отражались берег
и облака, закат и стаи птиц.
Сгущались сумерки, и из воды
всплывали дорогие безделушки звезды.



Новосибирск, Гамбург
март 2000 – апрель 2002
_______________________________________________
Перевод эпиграфа: «Я все еще нетвердо стою на ногах, но уже не испытываю страха падения. Это прекрасное чувство, чувство жизни в движении». Из необычного, замечательного романа «Середина мира» детского писателя Андреаса Штейнхофеля. Надеюсь, что эта книга вскоре будет переведена на русский язык.
«Малахия» (древнеевр.) – «вестник». Хотя к этому Малахии имеет какое-то отношение и герой Курта Воннегута («Сирены Титана»)…
Ангел с чашей, спускающийся к Иисусу на Масличной горе — этот мотив часто встречается в пластике средневековых кладбищ Европы.
Ссылки на оригинальные тексты стихотворений Гессе и Рильке:
www.hhesse.de/gedichte.php?load=klage
www.rilke.de/gedichte/hetaeren-graeber.htm
Вот и всё


20.01.2005