Все произведения автора Антон Иволгин (key dach)

Долгий стальной путь (перевод стихотворения Джозефины Спенсер)   27.11.2004
Джозефина Спенсер
(1868-1928)

Долгий стальной путь

Стальной дороги бежит волосок
По древнему ложу, где спит песок
И горькой полыни встаёт стена.
Пустыня ползет, за волной волна,
Пространство и время с помощью чар
Стирая, как глину в руках - гончар.

К путям, что вобрали жару и зной,
На чреве гад выползает земной,
Но соха дорожного полотна
Разрубит орду воспрявших от сна
Пустынных тварей, что власть обрели,
Проклятием став для этой земли.

Где шелест и шип змеиных клубков,
И где скорпионы, дети песков -
Стальная дорога разделит твердь.
Над нею не властны ни яд, ни смерть.
Там будут стада, где Червь пировал,
И трав цветущих поднимется вал.

Где рядом с дорогой, как верный страж
Веков, одинокий застыл мираж -
Иные красоты начнут манить.
О, судеб возница - стальная нить -
Ты мир одаряешь, сойдя с вретён,
Богатством, сокрытым во тьме времён.

Пустыня сотрётся, сгорит в огне,
Гора наклонится к морской волне;
Рыбацкая лодка пошлет сигнал
Тому, кого бьёт океанский шквал.
Оквирр и сады на все времена
Стального пути воспоёт струна.

От стен Уосача к вратам портов
Дорога летит, как некий швартов.
Судьба протянула крепкую связь,
Чтобы, в согласии вечном трудясь,
Два города с разных концов земли
Пустыню в цветник превратить смогли.
Сквозь время несётся благая весть:
Пески отступают, пустыне - цвесть!

Josephine Spencer
(1868-1928)

The Long Steel Road

The long, steel road,* like a silver thread
Crosses the stretch of the desert bed;
Through sage-sewn miles of burning sand
It spreads a sinuous, shining band,
And through its magic--time and space
Fade out in spells of whirlwind pace.

Across its path the lizards creep,
Roused from a long and listless sleep
To see in the shining track a sword
That threatens death to the useless horde
Of desert creatures that have held
The land in liege through time un-spelled.

Where snake and lizard breed and thrive,
Where scorpions in sand-dunes hive,
The steel road weaves a wizard charm
To still their taunts of death, or harm;
And where they fattened--herds shall low,
And emerald grasses wave and blow.

Along its way, fair spots, unknown
To human eye, through ages lone--
Unfold their beauties, borne anear
By the steel highway--charioteer
Of Destiny--to give the world
Treasures so long from vision furled.

Its tread wipes out the desert miles;
Bold peak to sloping sea-shore smiles;
Light craft that ply an inland sea
Signal old ocean's argosy,
And orange groves to Oquirrh fields
Trumpets the tie the steel road wields.

From Wasatch wall to harbor gate--
Its girdle, like a band of fate,
Links in an endless amity
Two cities, pledged by Destiny
To be twin comrades in a toil
That yet shall win the desert's soil
From age on age of sere repose
To bud, and blossom as the rose!


Окончена пора земных забот...   25.11.2004
Окончена пора земных забот,
Но мы не ждём ни почестей, ни выгод.
Там, за окном не ночь, а только выход,
И у часов окончился завод.
Завершена полдневная страда.
Читаем жизнь, как старенькую повесть.
А прошлое, оно лишь скорый поезд,
Что пролетел неведомо куда,
Как жизнь сама. На крыльях стрекозы
Блеснёт узор, который не разгадан,
Когда она, испугана раскатом,
Стремительно уходит от грозы
В тот край, где направленья не важны,
В те земли, из которых нет возврата.
Но если есть последняя расплата -
То где же тот, кому мы все должны?
Пускай огни мелькнут и догорят.
Пойдем туда, где мир мечтал и грезил.
Там будет много темноты и кресел,
Но, всё-таки, мы сядем в первый ряд
И сгинем в черном бархате кулис.
В последний путь отправимся неблизкий,
Пусть плачет жизнь - бездарная актриска,
Которую не вызвали на бис.
Ведь ничего, сказать начистоту,
Нам не найти в её порывах пылких.
Мы постоим недолго у развилки,
И двинемся тихонько в темноту.
Оставив наше тусклое житьё,
Забыв про наши прежние мытарства.
Мы примём ночь, как горькое питьё,
Как самое целебное лекарство.


Переводы сонетов Михайлы Ореста (с украинского)   25.11.2004
***
Туманы дольный брег заволокли.
Отраду прячут их покойны своды.
И мы забудем давние невзгоды,
Зубцы родимых гор найдя вдали.

Не близок путь до радостной земли !
И рифы притаились в черных водах,
Но всё-таки стремят сквозь непогоду
Свой дерзкий бег скитальцы-корабли.

Кем станем там? Позорное наследье
Сердца попрало - голосами вдов
В моей душе рыдает лихолетье,

Раздумий цвет не принесет плодов.
И я боюсь, что вотчин изобильных
Не осеню крестом своим могильным.


* * *
Не видно берега у сивій млі.
За нею, ген – дари і насолоди.
І ми забудем давні недогоди,
Як рідних гір побачимо шпилі.

Далека путь до світлої землі!
Таять підступність рифів чорні води,
Багато бур і небезпек негоди
Збороти мусять наші кораблі.

Які ми будем там? Тяжка наруга
Серця стоптала нам – і років злих
В душі ридає незнищенна туга.

Вона зсушила вицвіт дум моїх,
І я боюсь країни запашної
Не отемнити власною труною.


***
Былые дни, ваш образ сохранится !
В моей душе живет он каждый миг.
Дубравы той, где бегал, невелик,
Мне шум деревьев ласковый приснится.

Косули здесь мелькают, как зарницы,
Боярышник цветет, и ярок блик
На землянике, пью кукушкин клик
Блаженным слухом, будто из криницы.

Но краски блекнут. Узник я теперь.
Квадрат окна, зарешеченный часто,
Тюремная не ворохнется дверь.

Тебе взываю, о, духовный пастырь !
Прошу, порви свой пагубный силок !
Я плачу, умоляя потолок !




Это время лавин   25.11.2004
Это время лавин, время желтой хрустящей печали,
Аромата цветов, что студёные ветры умчали,
Остывающих рук, отгоревшего пепла в камине,
И бессонниц слепых, что приходят, легки на помине.

Это время свечей, оплывает их воск на погосте;
Это время берез, чьи стволы как гадальные кости,
Чистый воздух, как йод, не оставит на душах царапин,
Просто больше нам выпало черных березовых крапин.

Просто вспять повернуть не удастся на этой дороге,
Просто песня как жизнь оборвётся на взлёте, на слоге,
И останется осень, как горькая жёлтая цедра,
Это время цветов, чужаков и холодного ветра.

Опустевшие гнезда, в лощинах туманы по пояс,
То ли сердце щемит, то ли где-то проносится поезд,
И стучит и гремит на неплотно подогнанных стыках,
И о ноги берез трётся осень в кошачьих мурлыках.

Это время горячих дыханий, тепла и ночлега,
Потолочных теней; фонарей, что погаснут с разбега.
Чистый бинт размотав, нам завяжет глаза как в начале
Время черных лавин, время жёлтой хрустящей печали.


дождь   07.11.2004
дождь за окном серым комочком блёклым
кажется город может быть это вторая
наша попытка я прилипаю к стеклам
тонкой рукой соцветья перебирая

и вспоминаю давние тронув струны
памятью дыма веранды плетеных кресел
памятью сада который накрыли дюны
памятью звезд и того кто их там подвесил

память выходит словно тесей по нитке
из лабиринта очень на то похоже
жизнь замолкает бессильно клонясь к убытку
кобра дождя бросается на прохожих

снова встает собором из зол и бедствий
снова звучит рефреном на каждом слове
падает сотней и тысячей желтых лезвий
боль от них тем сильнее чем меньше крови

мягкий клубок вспять размотал котенок
так ли звучит жизнь в пересказе вольном
шарканье ног черный верблюд потёмок
снова застрял в окне как в ушке игольном


Папа Александр VI Борджиа угощает обедом кардинала Капуанского (перевод из Стивена Винсента Бене)   05.11.2004
А вот павлин, плывёт
В моих глазах как золотой мираж
Его плюмаж !
Хрустальных брызг сверкающий полёт.
Чудесный хвост, волны зеленой круть,
И где та кисть, что расписала грудь.

Лишь только эта дичь
На сём пиру, который в Вашу честь,
Достойна цвесть!
Кто чистоты небесной смог достичь!
Вина извольте! Выпить всё должны.
Не так уж часто в Риме Вы видны.

Вам нравится стекло
Венеции - то женских кос бурьян,
А не изъян -
Что ножкой тонкой в руку Вам легло.
И впрямь, потир. Сравненье отыскал.
Святая дева! - лопнул Ваш бокал!

Вам скажут, что они
От яда бьются. Знайте - это ложь.
Колотит дрожь?
Караффа, на серебряный смени!
"Рождение Венеры", говорят,
Купили Вы, тому я очень рад.

И грациозный стан
"Сатира", что Пракситель изваял;
Ах, как сиял
На тканях жемчуг, право, Вы султан.
Я толике от этих рад красот,
Счастливчик Вы. А корчи вмиг уймёт

Подушка под рукой!
Вот персики, их надкусить чуток
И брызнет сок.
А вот гранат - безумно дорогой!
Но ради вас останусь без гроша.
Хотите сливу? Очень хороша.

Её разрежем. Так!
Вот Ваша часть. Ножи, твердят лгуны,
С той стороны
Отравлены, с какой сидит дурак.
Уловка? Да! Искусство, я не лгу,
Не по карману нынче бедняку...

Всё ешьте, или я
Сердиться буду. Что, в глазах плывёт?
Вот бергамот,
Он Вашу кровь избавит от гнилья.
Домой возьмите. Бьянку лобызать
Вы будете, а Папа здесь - страдать!

Целуйте же кольцо!
Нам этот ужин надо повторить,
Мы будем пить
Под пенье Биче кислое винцо.
(Носилки, живо!) Фрески у меня
Посмотрим, что пред Вашими - мазня.

Благославляю Вас!
На воздухе исчезнет дурнота,
Здесь духота.
Лукреция? Ведь ты на бал сейчас?
- Всё сделано, я видел мертвеца -
Будь паинькой, дружок, целуй отца.

(если кого-то заинтересует оригинал - выложу)

Стихи о трех промысловых судах (перевод баллады Р. Киплинга)   01.07.2004
Стихи о трех промысловых судах

Там, вдалеке, где бумажный фонарь
Японии вечер зажёг
Гуляют команды со всех судов
В доме у Бладстрит Джо.
В сумерки к берегу дует бриз,
Приносит портовый гул,
А в йокогамской бухте отлив
Разом буи качнул.
В таверне у Циско бывалый моряк
Расскажет, махрой дымя,
Про скрытое море и скрытый бой,
Как "Балтику" выгнал "Полярный Огонь",
А "Штральзунд" бился с двумя.

Но вот он тебе, Русский Закон, устроенный так хитро,
Что если попробуешь котика брать, получишь взамен ядро,
Где море уходит, на валуне зеленый оставив жгут,
Песец там носит мех голубой и котики там живут.
Матки, хорошую лежку найдя, на берег ведут щенков,
И, море покинув, ревут секачи, выясняя крепость клыков.
Но вот в сентябре налетят шторма, и гнев поутихнет чуть,
Секач уходит обратно в моря, никому не ведом тот путь.
Воздух сырой взялся корой - лежбище, скалы, снег.
Не видно ни зги, танец пурги, льдины плавучей бег.
И Бог, что айсберг об скалы бьет, громко трещит во льдах,
Слышит лисенка малого плач в нелегких своих трудах.
За модную шубку и модный лоскут любая заплатит с лихвой,
Браконьеры встают на опасный путь, рискуя своей головой.
Британец наглеет, Японец тож, нищает Русский Медведь,
Но Янки - самый опасный вор, как никто он может нагреть.

Под русским флагом "Полярный огонь" идет, чтоб не лечь на дно,
По правому борту не пушка, нет - крашеное бревно.
("Балтика", "Штральзунд", "Полярный огонь" - это одна сатана,
Рыскают вместе у Командор и котиков бьют сполна)
Балтика нынче в бухту зашла, шлюпки поднял прибой,
Промысловые группы гонят стада котиков на убой.
Пятнадцать сотен содрали шкур, гривы - первейший сорт,
Но в бухту заходит "Полярный огонь", демонстрируя правый борт.
Балтика спешно людей зовет, бегство - выбор простой,
Четыре дюйма калибр бревна, туман к тому же густой.
(Грустно, конечно, туши терять, что кровью залили песок,
Но хуже стократ самим их везти в проклятый Владивосток)
Как зайца, "Балтики" след простыл, тумана легли мазки,
Посылает шлюпки "Полярный огонь" за добычей по воровски.
Отхватили кус и доставленный груз опускают в открытый люк,
И всё на мази, но шлюп вблизи появляется - ловкий трюк.
Пушки щетинятся в необхват - по траверзу только три,
Покрыла трубы морская соль, но дым не идет, смотри.

Капитан на брашпиле рубит канат, что значит попал впросак,
И в открытое море "Полярный огонь" вылетает, ровно гусак.
(Житуха в шахте хуже, чем смерть, и в России тебя не убьют,
Ты сам загнешься от ртутных паров, но сначалала зубы сгниют)
На милю ушел "Полярный огонь", но картечь не собрала дань,
И шкипер ударил себя по бедру, изрыгая гнусную брань:
"Нас обдурили, не будь я Том Холл, руку даю на отруб,
Здесь вор на воре, братва, сидит, и точит на вора зуб!
Орегонские деньги, Мэновский лес, нам не страшна гроза,
Но нас облапошил Рубен Пэн, лопни мои глаза !
Хоть в трюме плеск, но фальшивка блеск, пушки торчат на виду,
Только я-то по рубке узнаю "Штральзунд", узнаю даже в аду.
Мы в Балтиморе встречались разок, в Бостоне попутал бес,
Но к дьяволу в зубы, Рубен Пэн, сегодня ты сам полез.
Хотел напугать, приятель, меня, но я тебе не тюлень
Бояться трубы поддельной твоей, и пушки, гнилой как пень!
Рында "Балтику" позовет, вдвоем вернемся в залив,
И в твою же игру сыграем с тобой, если ты так игрив!"

И браконьер ударил в набат и ветер призыв понёс,
Команда "Балтики" стала вдруг гнездом разъяренных ос.
В бухту вернулись по хляби морской, она раскинулась вширь,
На "Штральзунде" якорь гремел и был в тумане как поводырь.
Вдоль узких бортов они залегли, чтоб не задело пальбой:
"Что выбираешь, проклятый Пэн, дележку иль смертный бой?"

Рубен Пэн достал разделочный нож, улыбнулся как сто чертей:
"Заметано, шкуры тебе отдам за шкуры твоих людей,
Шесть тысяч шкур я доставлю в порт и будь, приятель, здоров,
Здесь людского закона и божьего нет - есть закон северов.
Ветер лови, снова плыви на промысел в ночь и пургу,
А я твоих котиков буду бить, столько, сколько смогу."

Тут же в ответ клацнул затвор, цевьё надежно легло,
И кудри тумана скрыли от них творимое ими зло.
Мокрый туман завесу воздвиг, пули вокруг снуют,
Карающий меч, воет картечь, которой котика бьют.
Как пчелы, пули звенели там, собирая кровавый мёд,
Победивший котика будет брать, проигравшего чёрт возьмёт.
Туман, густея, их погребал, тяжелый, будто свинец,
Тогда на "Балтике" третий упал, на "Штральзунде" второй мертвец.
Туман - молоко, промажешь легко, когда на глазах ладонь,
На стон и слова, услышав едва, на звук открывали огонь.
Кто к Богу взывал, кто говорил товарищу, чтобы притих,
Когда примиряя, свинцовый град проливался на них двоих.
И если идолов звал один, другой угодников звал,
Но пуля, прыгая им на грудь, убивала их наповал.
И в выжидающей тишине скрипел оставленный руль,
Но каждый дыхание затаил, чтобы спастись от пуль.
И глаз и ухо - взведенный курок, губы сомкнуты в щель,
Упоры у ног, чтоб целиться смог с этих морских качель.
Но кашель в тумане поплыл того, кто был подстрелен в бою,
То умирающий Рубен Пэн оплакивал жизнь свою.

"Прилив пройдёт через Фанди Райс, прошелестит отлив,
Но я не увижу его следов и океанских грив.
Не увижу, как траулеры несёт на камни, в ночной тени
Океанский лайнер в проливе Зунд зажигает свои огни.
Ядро к ногам и конец долгам, на вечный стану прикол,
Но если есть над нами закон, то петля тебя ждет, Том Холл!"
У борта выпрямился Том Холл: "Приятель, да будь здоров,
Здесь людского закона и божьего нет, есть закон северов.
С молитвой во тьму ступай к Нему, раз ты у Него в долгу,
С твоими вдовами буду, Руб, я нежен, сколько смогу".

Со "Штральзунда" пуля летит на звук, верен стрелка расчёт,
И Тома назад бросает заряд, на палубу кровь течёт.
За гордень схватился тогда Том Холл, и рухнул, как сваленый дуб:
"Мы крысе в глотку пойдем вдвоем, погоди, я с тобою, Руб.
На промысел Дьявол сюда пришел, а мы пришли на убой,
Перед Гневом Господним как голыши окажемся мы с тобой.
Парни, ружья на место ставь - хватит им сеять рознь,
Мы все сражались лицом к лицу, а подыхаем врозь.
Эй там, на баке - кончай пальбу! С "Балтики", слышь, не бьют!
Мы отправляемся с Рубом в ад - к чертям собачьим салют"
Тишина всё злей меж кораблей, над серою полосой,
По палубным доскам звенела кровь, туман оседал росой.
И залив широк, но бок о бок снесла корабли волна,
Стучится в борт океанский чорт, на палубе тишина.

Рубен Пэн закричал из последних сил, дух его отлетал:
"Для того ли, чтоб здесь умереть во тьме, тридцать лет я морю отдал?
Я проклинаю морскую хлябь и земная будь проклята твердь,
Как слепой щенок из хозяйской руки свою принимаю смерть.
Проклятый туман лежит на груди ! Неужто морские ветра
Не сдернут его, открыв синеву небесного шатра?".
И как парус гнилой разорвался туман, исчезли его следы,
Ложное солнце в небе висит, котик ждет у воды.
Ползёт, холодна, на камни волна, стальной поднимая прилив,
На перилах бортов команды судов бледнеют, перевалив.
Морская гниль, кровавая пыль, радуга в ней дрожит,
Патрон пустой, блеск золотой, небрежно мертвец лежит.
Корабли качает легкой волной, к бортам сползают тела,
И они прозрели, как Бог им велел, и узнали свои дела.

Шкоты как струны, лёгкий бриз тянет невесть куда,
Но у штурвала никто не стоит, в дрейф залегли суда.
В глотке у Рубена хрип затих и дух отлетел в тишине,
Том Холл сказал: "Отмучился, брат? Значит, пора и мне"
Смертные сны застилали взор, тоска разгоралась вновь,
Во власти видений он тихо шептал, меж пальцев струилась кровь:
"Скоро недобрый западный ветер придёт из дальних морей;
Палубы мойте, грузите шкуры и отплывайте скорей,
"Балтика", "Штральзунд", "Полярный огонь", шкуры делить и вперёд.
Море найдёт любого из вас, но Тома никто не найдёт.
Тени скользят у самого дна, зло выползает на мель,
Держать штурвал я чертовски устал, смерть зовёт в колыбель.
Здесь только шквалы, зима тревог и горькие миражи.
Забойный цех ожидает нас, мы котики-голыши.
На юг плывите из этих мест, где туман себе логово свил,
И пусть в Есиваре свечи зажгут те, кого я любил.
Чем с ядром в ногах идти на дно, где рыб голодных грызня,
Лучше как Беринга моряки, в песках положите меня.
Пэна похороните вблизи, а сами плывите прочь:
Как двое мальчишек мы будем болтать всю полярную ночь".

Плавучий лёд волна качнёт, в небе серая муть,
Идут суда, журчит вода, туманный берингов путь.
От близкой земли уйдут корабли, жалкие беглецы,
Из этих мест, где Западный Крест, туда, где горят Близнецы.
Любой моряк на этот маяк дорогу найдет свою
В ту пору, когда в море секач ведет за собой семью.
Айсберги бьёт, рядом встаёт фонтан старика-кита,
Буря цветёт, котик ревёт, ледовая короста.
Уйти не моги, русской пурги жестокий махает кнут,
Георгий Святой и Павел Святой - по разные стороны ждут.
Идёт по пятам за ними там цинга, и картечи визг,
Но каждый год промысловым судам снова идти на риск.

А в Йокогаме бывалый моряк
Расскажет, махрой дымя,
Про скрытое море и скрытый бой,
Как "Балтику" выгнал "Полярный огонь",
А "Штральзунд" бился с двумя.



THE RHYME OF THE THREE SEALERS

Away by the lands of the Japanee
Where the paper lanterns glow
And the crews of all the shipping drink
In the house of Blood Street Joe,
At twilight, when the landward breeze
Brings up the harbour noise,
And ebb of Yokohama Bay
Swigs chattering through the buoys,
In Cisco's Dewdrop Dining-Rooms
They tell the tale anew
Of a hidden sea and a hidden fight,
When the ~Baltic~ ran from the ~Northern Light~
And the ~Stralsund~ fought the two.

Now this is the Law of the Muscovite, that he proves with shot and steel,
When ye come by his isles in the Smoky Sea ye must not take the seal,
Where the gray sea goes nakedly between the weed-hung shelves,
And the little blue fox he is bred for his skin and the seal they breed for themselves;
For when the ~matkas~ seek the shore to drop their pups aland,
The great man-seal haul out of the sea, a-roaring, band by band;
And when the first September gales have slaked their rutting-wrath,
The great man-seal haul back to the sea and no man knows their path.
Then dark they lie and stark they lie -- rookery, dune, and floe,
And the Northern Lights come down o' nights to dance with the houseless snow;
And God Who clears the grounding berg and steers the grinding floe,
He hears the cry of the little kit-fox and the wind along the snow.
But since our women must walk gay and money buys their gear,
The sealing-boats they filch that way at hazard year by year.
English they be and Japanee that hang on the Brown Bear's flank,
And some be Scot, but the worst of the lot, and the boldest thieves, be Yank!

It was the sealer ~Northern Light~, to the Smoky Seas she bore,
With a stovepipe stuck from a starboard port and the Russian flag at her fore.
(~Baltic~, ~Stralsund~, and ~Northern Light~ -- oh! they were birds of a feather –
Slipping away to the Smoky Seas, three seal-thieves together!)
And at last she came to a sandy cove and the Baltic lay therein,
But her men were up with the herding seal to drive and club and skin.
There were fifteen hundred skins abeach, cool pelt and proper fur,
When the ~Northern Light~ drove into the bight and the sea-mist drove with her.
The ~Baltic~ called her men and weighed -- she could not choose but run –
For a stovepipe seen through the closing mist, it shows like a four-inch gun.
(And loss it is that is sad as death to lose both trip and ship
And lie for a rotting contraband on Vladivostock slip.)
She turned and dived in the sea-smother as a rabbit dives in the whins,
And the ~Northern Light~ sent up her boats to steal the stolen skins.
They had not brought a load to side or slid their hatches clear,
When they were aware of a sloop-of-war, ghost-white and very near.
Her flag she showed, and her guns she showed -- three of them, black, abeam,
And a funnel white with the crusted salt, but never a show of steam.

There was no time to man the brakes, they knocked the shackle free,
And the ~Northern Light~ stood out again, goose-winged to open sea.
(For life it is that is worse than death, by force of Russian law
To work in the mines of mercury that loose the teeth in your jaw.)
They had not run a mile from shore -- they heard no shots behind –
When the skipper smote his hand on his thigh and threw her up in the wind:
Bluffed -- raised out on a bluff," said he, "for if my name's Tom Hall,
You must set a thief to catch a thief -- and a thief has caught us all!
By every butt in Oregon and every spar in Maine,
The hand that spilled the wind from her sail was the hand of Reuben Paine!
He has rigged and trigged her with paint and spar, and, faith, he has faked her well –
But I'd know the ~Stralsund~'s deckhouse yet from here to the booms o' Hell.
Oh, once we ha' met at Baltimore, and twice on Boston pier,
But the sickest day for you, Reuben Paine, was the day that you came here –
The day that you came here, my lad, to scare us from our seal
With your funnel made o' your painted cloth, and your guns o' rotten deal!
Ring and blow for the ~Baltic~ now, and head her back to the bay,
And we'll come into the game again -- with a double deck to play!"

They rang and blew the sealers' call -- the poaching cry of the sea –
And they raised the ~Baltic~ out of the mist, and an angry ship was she:
And blind they groped through the whirling white and blind to the bay again,
Till they heard the creak of the ~Stralsund~'s boom and the clank of her mooring chain.
They laid them down by bitt and boat, their pistols in their belts,
And: "Will you fight for it, Reuben Paine, or will you share the pelts?"

A dog-toothed laugh laughed Reuben Paine, and bared his flenching-knife.
"Yea, skin for skin, and all that he hath a man will give for his life;
But I've six thousand skins below, and Yeddo Port to see,
And there's never a law of God or man runs north of Fifty-Three:
So go in peace to the naked seas with empty holds to fill,
And I'll be good to your seal this catch, as many as I shall kill!"

Answered the snap of a closing lock and the jar of a gun-butt slid,
But the tender fog shut fold on fold to hide the wrong they did.
The weeping fog rolled fold on fold the wrath of man to cloak,
And the flame-spurts pale ran down the rail as the sealing-rifles spoke.
The bullets bit on bend and butt, the splinter slivered free
(Little they trust to sparrow-dust that stop the seal in his sea!),
The thick smoke hung and would not shift, leaden it lay and blue,
But three were down on the ~Baltic~'s deck and two of the ~Stralsund~'s crew.
An arm's-length out and overside the banked fog held them bound,
But, as they heard or groan or word, they fired at the sound.
For one cried out on the Name of God, and one to have him cease,
And the questing volley found them both and bade them hold their peace;
And one called out on a heathen joss and one on the Virgin's Name,
And the schooling bullet leaped across and showed them whence they came.
And in the waiting silences the rudder whined beneath,
And each man drew his watchful breath slow taken 'tween the teeth –
Trigger and ear and eye acock, knit brow and hard-drawn lips –
Bracing his feet by chock and cleat for the rolling of the ships.
Till they heard the cough of a wounded man that fought in the fog for breath,
Till they heard the torment of Reuben Paine that wailed upon his death:

"The tides they'll go through Fundy Race but I'll go nevermore
And see the hogs from ebb-tide mark turn scampering back to shore.
No more I'll see the trawlers drift below the Bass Rock ground,
Or watch the tall Fall steamer lights tear blazing up the Sound.
Sorrow is me, in a lonely sea and a sinful fight I fall,
But if there's law o' God or man you'll swing for it yet, Tom Hall!"
Tom Hall stood up by the quarter-rail. "Your words in your teeth," said he.
"There's never a law of God or man runs north of Fifty-Three.
So go in grace with Him to face, and an ill-spent life behind,
And I'll be good to your widows, Rube, as many as I shall find."

A ~Stralsund~ man shot blind and large, and a war-lock Finn was he,
And he hit Tom Hall with a bursting ball a hand's-breadth over the knee.
Tom Hall caught hold by the topping-lift, and sat him down with an oath,
"You'll wait a little, Rube," he said, "the Devil has called for both.
The Devil is driving both this tide, and the killing-grounds are close,
And we'll go up to the Wrath of God as the holluschickie goes.
O men, put back your guns again and lay your rifles by,
We've fought our fight, and the best are down. Let up and let us die!
Quit firing, by the bow there -- quit! Call off the ~Baltic~'s crew!
You're sure of Hell as me or Rube -- but wait till we get through.
" There went no word between the ships, but thick and quick and loud
The life-blood drummed on the dripping decks, with the fog-dew from the shroud,
The sea-pull drew them side by side, gunnel to gunnel laid,
And they felt the sheerstrakes pound and clear, but never a word was said.

Then Reuben Paine cried out again before his spirit passed:
"Have I followed the sea for thirty years to die in the dark at last?
Curse on her work that has nipped me here with a shifty trick unkind –
I have gotten my death where I got my bread, but I dare not face it blind.
Curse on the fog! Is there never a wind of all the winds I knew
To clear the smother from off my chest, and let me look at the blue?"
The good fog heard -- like a splitten sail, to left and right she tore,
And they saw the sun-dogs in the haze and the seal upon the shore.
Silver and gray ran spit and bay to meet the steel-backed tide,
And pinched and white in the clearing light the crews stared overside.
O rainbow-gay the red pools lay that swilled and spilled and spread,
And gold, raw gold, the spent shell rolled between the careless dead –
The dead that rocked so drunkenwise to weather and to lee,
And they saw the work their hands had done as God had bade them see.

And a little breeze blew over the rail that made the headsails lift,
But no man stood by wheel or sheet, and they let the schooners drift.
And the rattle rose in Reuben's throat and he cast his soul with a cry,
And "Gone already?" Tom Hall he said. "Then it's time for me to die.
" His eyes were heavy with great sleep and yearning for the land,
And he spoke as a man that talks in dreams, his wound beneath his hand.
"Oh, there comes no good o' the westering wind that backs against the sun;
Wash down the decks -- they're all too red -- and share the skins and run,
~Baltic~, ~Stralsund~, and ~Northern Light~ -- clean share and share for all,
You'll find the fleets off Tolstoi Mees, but you will not find Tom Hall.
Evil he did in shoal-water and blacker sin on the deep,
But now he's sick of watch and trick and now he'll turn and sleep.
He'll have no more of the crawling sea that made him suffer so,
But he'll lie down on the killing-grounds where the holluschickie go.
And west you'll sail and south again, beyond the sea-fog's rim,
And tell the Yoshiwara girls to burn a stick for him.
And you'll not weight him by the heels and dump him overside,
But carry him up to the sand-hollows to die as Bering died,
And make a place for Reuben Paine that knows the fight was fair,
And leave the two that did the wrong to talk it over there!"

Half-steam ahead by guess and lead, for the sun is mostly veiled –
Through fog to fog, by luck and log, sail ye as Bering sailed;
And if the light shall lift aright to give your landfall plain,
North and by west, from Zapne Crest, ye raise the Crosses Twain.
Fair marks are they to the inner bay, the reckless poacher knows
What time the scarred see-catchie lead their sleek seraglios.
Ever they hear the floe-pack clear, and the blast of the old bull-whale,
And the deep seal-roar that beats off-shore above the loudest gale.
Ever they wait the winter's hate as the thundering ~boorga~ calls,
Where northward look they to St. George, and westward to St. Paul's.
Ever they greet the hunted fleet -- lone keels off headlands drear –
When the sealing-schooners flit that way at hazard year by year.

Ever in Yokohama port men tell the tale anew
Of a hidden sea and a hidden fight,
When the ~Baltic~ ran from the ~Northern Light~
And the ~Stralsund~ fought the two.

Знаешь, мы с тобою не знакомы   10.04.2004
Знаешь, мы с тобою не знакомы.
В мире, где капризничает климат,
Мы живем в сумятице законов
И уже почти неуловимы.

Нам с тобою не поможет сводня:
Связаны безбрачия обетом,
Может быть, немного старомодны
Наши представления об этом.

Быть мне князем, а тебе - княжною,
Так прими к сокровищам несметным,
Стало быть, написанные мною
Эти безмятежные заметки.

Я ошибся, ты ли обозналась -
Мы однажды встретимся случайно,
Этой неподсудной трибуналам
Хитростью себя изобличая.

И напрасно в школе ожидает
Нас учитель – мы сбежим с уроков.
Знаешь, несуразицу болтая,
Мы проговоримся ненароком.

Мы себя узнаем в разговоре,
По необязательным приветам,
Каждый из которых непритворен,
И уже заранее заведом.

Но когда стремительным маневром
Городок захватывает осень,
Входят в извинительной манере
Эти запоздалые прогнозы.

Скука, к заключенью перемирий
С коей приступаем по запарке,
Всё глядит из тысячи кумирен,
Волчьими глазами в зоопарке.

По ошибке выпущенным тигром
В мире, где капризничает климат
Нас с тобой отмщение настигло:
Мы уже почти неуловимы

И давно поэтому похожи.
Как-нибудь, устав бумагу комкать,
Выйди прогуляться в непогожесть:
Незнакомец встретит незнакомку.



В том вечернем краю   10.04.2004
В том вечернем краю, за речной излукой
Соловьи запоют. Позовет прислуга.
Но меня, на беду, обступают груши,
Вот и крики в саду делаются глуше.
Позовут-позовут и молчат подолгу:
Я стою над рекой и она примолкла.
На стрижей и стрекоз поделен здесь воздух,
И чернеет откос в неглубоких гнездах.
Негодует комар, допустив промашку,
И в тумане, словно на промокашке
Проступает мотив, а затем стихает.
Проступает мотив как в стекле дыханье.
Горячо с подушкой? Отбрось в сторонку.
На веранде душно, и та девчонка,
Разливавшая чай, убегает в сенцы,
И уже печали стучатся в сердце.
В том вечернем краю, за речной излукой,
Кто-то долго целил сюда из лука.
И ночных рулад адресат известен,
Но летит стрела – не стоит на месте.
Соловьи – молчок, на веранде – душно,
И обратный отсчет начала кукушка



За окном пурга   31.03.2004
, за окном пурга -
Это боги ищут себе врага,
Чтобы дунуть-плюнуть ему в лицо,
И сказать неласковое словцо.
А тропинка заводит в дремучий лес,
И уже, приятель, не жди чудес.
Ты давно не ребенок кричать "ау",
Если мир трещит, расходясь по шву -
За окном пурга, за окном пурга -
И она распознает в тебе врага,
Чтобы твой, гуляя среди зеркал,
Приговор скорее тебя отыскал.
Зеркала отражают голодный блеск:
Ты зачем, приятель, туда залез?
Беспорядок в комнате приберешь,
Этот мир с изнанки не так хорош.
И тебя, за кражу, настигнет месть,
Беспорядок в комнате дыбит шерсть.
Это мир, а ты в нем - незваный гость,
Словно пес рычит, охраняя кость -
За окном пурга, за окном пурга -
Примеряет краденые шелка.
И летят десятки полярных сов,
Если жизнь дорога, то задвинь засов.
Если жизнь дорога, то любая рысь
Угодив в капкан, станет лапу грызть.
А луна - ледышка, и тьмы оплот,
Но тоскливый вой не растопит лед.
Не поможет грохот, ни даже всхлип,
Ты среди вещей, ты надежно влип.
Только зеркало будет кричать "Ура",
А твоя голова на манер ядра
В лабирантах будет пускать на слом
Боковые стены и черный слон
Мимоходом заглянет тебе в окно,
А за ним темно, а за ним темно.
Фонаря качается островок,
Заступая в тьму, не намочишь ног -
За окном пурга, за окном пурга -
Ты украл себя и ушел в бега.
Этот мир о тебе забывать горазд,
За тобою нужен был глаз да глаз.
Спохватились, погоня шла по пятам,
Караулили всюду, и здесь и там.
Понаставили новых дверных замков,
Ты свернул за угол и был таков.
От зубных врачей, от своих морщин,
А теперь пропажу ищи-свищи -
За окном пурга, за окном пурга -
Это боги ищут себе врага.
Зеркала принимают парад вещей,
Отражая атаку ... и всё вообще.



Два листа на подоконник   26.03.2004
Тихо-тихо по дорожкам, уличенные в измене
Как осенние приметы, прокрадутся дезертиры -
Два листа на подоконник, где, исчадье ойкумены,
Необжитое пространство притворяется квартирой.

Эти желтые аллеи, приходящие в упадок,
Листопады - новосёлы улыбаются спросонок,
И по случаю приезда учиненный беспорядок,
Как разбросанные вещи, выбредает из потемок.

И не спрятаться, не скрыться от непрошенных наитий,
Словно тысяча бессонниц укрывается лоскутным
Одеялом безотрадных, бесконечных чаепитий,
Но теплом навряд ли губы ты обманешь этим скудным.

Два листа на подоконник. Окна прячутся во мраке,
В небе острыми краями прекращая пересуды
Надрезает силуэты из промасленной бумаги
Тот обломок, что остался от расколотой посуды.

Только идол нежестокий улыбается с обложки,
Только с грузом палых листьев караван за караваном
Уплывают листопады по серебряной дорожке,
Вырастающей из моря плавником левиафана.

Два листа на подоконник. Спят чудовища в глубинах,
Беспокойно шевелятся, ждут, когда же их накормят;
Это осень подзывает многочисленных любимцев
И заглядывает в окна. Два листа на подоконник.



*** (Даже и не качнулись )   26.03.2004
Даже и не качнулись -
В знойных июльских недрах,
В жаркой духовке улиц
Спят ледяные ветры.

Если вода уходит, -
Жидким металлом льется
И проступает в поте
Песня сухих колодцев.

Даже в горшках цветочных
Бурно цветет пустыня.
Видно, иссяк источник,
Бьющий в песках доныне.

Этот для бедуинов
Вывод подобен смерти,
Древние спят руины,
Спят ледяные ветры.

К улицам раскаленным,
Словно металл в горниле -
Головы истомленно
Русые их склонились.

Город как фотоснимок,
Всякий штришок доподлин.
Каждый проносит мимо
Свой персональный полдень.

Тень его как мачете,
Солнце над ним дежурит -
Город углём начертит
Зыбкие эти джунгли.

…Только замрут потоки
Лавы, жара отступит.
Тихой волной затоки
Вечер её остудит.

В берег плеснув водою
Шепчет напевом прежним,
Той же своей звездою
В синих глубинах брезжит.

Всюду разлит медовый
Запах, и воздух сладок.
И четверик почтовый
Так же летит к закату.

Так же в речной осоке
Что-то поют лягушки,
В синих дымах далеких
Прячется деревушка.

Вечер. И солнце светит
Так же в ларце хрустальном,
Так же осенний ветер
Веет с печалью тайной.



Времен года (лето)   26.03.2004
Бродят души цветов под вечерним дождем.
(Х.Р. Хименес)

Вот опять ледоход и плывут облака
По бездонному небу как белые льдины,
Вот нежаркому солнцу подставив бока
На бахче дозревают арбузы и дыни.

Ветер клонит, к земле прижимая, цветы.
А деревья, с вечерней прохладой сквозною,
Благосклонно кивают у темной воды,
По которой, надломлен полуденным зноем,

Уплывает цветок. В цитаде’ли цикад
Тишину стерегут, как прообраз разлуки.
И речная излука полощет закат,
Как по локоть багровым залитые руки.

Вот опять ледоход. И уж больше ничей
Глаз не сможет узреть перелётные стаи.
По осеннему лугу петляет ручей
И устало в осеннюю речку впадает.

Листопад начинает с берез и осин.
В небесах отмокают зеленые кисти,
А в прогалы ветвей набирается синь;
На верандах лежат разноцветные листья.

По некрашеным доскам прошлёпать не грех
Босиком, хоть веранда с теплом неохотно
Расстается. Сквозняк задувает в застрех,
И гуляет по дому скользящей походкой.

Вот опять ледоход. Низко стелется дым
Из наваленных куч, но не слышно ни звука,
Хоть и чудится плач у холодной воды
В том заречном краю, в шевелении буга.

Там, затеплив окно, чей немеркнущий свет
Растворяет закат в неуёмном кармине –
Звезды станут мигать светлячками в траве
И огонь разгрызать деревяшки в камине.

Кануть в темный затон, золотушную прель
Той долины речной, где, мечтая о броде,
Отражаясь в текучем речном серебре,
Только души цветов одинокие бродят.

По колено в воде я цветок уроню,
И пускай он плывет, избегая затонов,
Чтоб, тихонько войдя, сесть поближе к огню,
И в лицо заглянуть обитателю дома.

____________________________________________________
ЗАТОН, длинный и мелкий речной залив, отделяемый косою
ИЗЛУКА, излучина ж, крутой поворот или изгиб реки
БУГ, арх. урема, оренб. низменные берега речные, поросшие ивняком, осокорником и кустами, на ширину поймы
ЗАСТРЕХ м. или застреха ж. южн. и яросл. костр. стреха, нижний край кровли, выпуск, навес, свес кровли




Времена года (лето)   26.03.2004
Разноцветье речной долины,
Маревистое лето: знойный
Марит воздух. Напев таимный
Луговой неширокой поймы.

Зеленя уремных покосов,
На которых зацвёл репейник.
Замирающий отголосок
Комариного песнопенья.

Ветер похлестом гуртит стадо,
Что впаслось в голубое жито,
Но и солнце – коровья затопь
В этой облачной мочажине.

Пересвист ветерков-подпасков.
Из-под прелых (заметишь мельком)
Тальниковых, ракитных пазух
Выползает речная змейка.

В зеркалах неглубоких плёсов
Отраженным деревьям тесно.
Колыханье литых колосьев,
Умолот невесомой тени.

Глухомань непроточных стариц:
Затишь, взрыда речного кроме,
Словно разом людей не стало.
И нигде не увидеть кровли.

Перебудет беда и ветер
Заполощет над лесом знамя:
Наступают зарёй рассветы,
Заползают в раздол туманы.

Наливается свист соловьиный,
В небе сойка ищет пределы,
Только роду людскому сгинуть –
Это, в общем, плёвое дело.

Оплетает лицо тенетник,
В волосах выявляя проседь –
Полюбуйся, как незаметно,
Втихомолку подкралась осень.

И к зениту пока не приколем,-
Глазу некуда приютиться.
Над гречишным закатным полем
Зависает серпиком птица.

________________________________________
МАРЕВИСТОЕ ЛЕТО, обильное маревами. Маревит безличн. стоит марево.
ТАИМНЫЙ, близкий, короткий, тесный, задушевный, сердечный, искренний; тайный, интимный
УРЕМА, ПОЙМА, поём, вся полоса до вторых берегов реки, до кряжа, до крайнего предела вешнего разлива ее
ЗАТОПЬ ж. арх. след ноги в мочажине, лунка от ступни, залитая водою.
МОЧАЖИНА, потное место на земле, где подпочва держит воду
РАЗДОЛ, дол, долина, балка, ложбина, балчук, длинный и широкий природный овраг



И на сны в решете не пристало ему пенять   26.03.2004
1

И на сны в решете не пристало ему пенять,
Если ночью в деревне, оставив пустой кивот,
Выходила к нему она – он хотел обнять,
Только тень отступала в кружащийся хоровод.

Половица скрипела, за печкою пел сверчок,
И мурлыкала кошка, да пес за окном брехал
На большую луну, и делалось горячо,
И слеза, навернувшись, падала от греха.

И колола солома босые подошвы ног,
Серебрилось гумно, с головою упав в кудель
Облаков, он бежал и бежал, услыхав “Сынок”,
Мимо речки и леса, где звонко кричал коростель,

Мимо красной излуки. А маленькая луна,
В бузину забредая – искала дорогу домой.
Он бежал, и навстречу ему улыбалась она,
На огромном крыльце, от которого пахло смолой.

На котором, чуть позже, он пил бы с вареньем чай,
А она бы вязала ему шерстяной носок,
И в углах её губ затаилась привычно печаль,
Как шершавое солнце в щелястом краю досок.

Только он просыпался от вопля “Господь, зачем..”
И саднили занозы в памяти. Сад занес
Одичавшие ветки над домом, роптала чернь
Листвы. И в саду было много таких заноз.

И стонали цветы: “Ты должен её вернуть”,
Да и вишни в окне болтали какой-то вздор.
И однажды пришел черед отправляться в путь.
Он решил начать с расписания поездов.

И в окошках скорого мутный мелькал овал:
Чтобы грусть-тоска в дороге не догнала -
Если даже когда он руки ей целовал,
В синих лунках ногтей улыбка её жила.

Он зашел в туманный, полный шагов дворец,
И стоял перед дверью, пробуя закурить,
Да скулила собака, стало быть - не жилец.
Ну а шила в мешке долго не утаить.

Два гнезда разорил в саду справедливый бог,
А на яблоне дикой добрый засох привой,
Он спускался в аид, с собой захватив клубок,
Обмотавшись крест-накрест крепкою бечевой.

2

И слепящая тьма обступала со всех сторон,
Только тени шептали: “ Куда ж тебя занесло”,
И какой-то попсовый мотивчик свистел Харон,
Занося над широким Стиксом своё весло.

Чем прозрачнее тень, тем касание холодней,
Как в пустыню ручей, убегает тропа в континент.
Он спускался к реке, в долину смертных теней,
Чтобы с тенью своей остаться наедине.

И тянулся за ним, мерцая, туманный шелк
Причитающих душ, плачущих вразнобой.
Здесь когда-то давно Эвридику свою нашел
Знаменитый Орфей. Но не смог увести с собой.

Не приемля тоски, отчужден от твоих угроз,
Прилетает Танат, срезая косую прядь.
Не отпоишь уже и кровью святых коров,
По дороге назад оглянуться – и потерять

Навсегда. Путеводный клубок ядовитых змей,
Запусти туда руки – смертного сна лютей
Та животная жизнь. А если приходит смерть -
Это только попытка обнять дорогую тень.

Не обнимет, и только пальцы пройдут насквозь,
Это в диком саду зимний ветер в ветвях гудит.
Уповает на Бога, надеется на авось:
Медальон с фотоснимком греется на груди.

Кто даёт ему силы, чтобы идти смелей?
В белых ризах идёт вечером сквозь погост
Рядом с ним? А вокруг басовитый полет шмелей.
Он ловил для неё бабочек и стрекоз

В ранних сумерках. После путался в падежах,
Неумелых созвучий горький глотал комок.
А когда уходила – пробовал удержать,
Но она уходила – и он удержать не мог.

Нынче ветер в саду мелкой сечёт крупой,
Но пока Она рядом – ты вечен и невредим.
Невидимка для нас: Поэзия и Любовь,
Уходила навек - и он оставался один.

Он кричал и кричал, а потом наконец замолк:
Желторотый птенец, выпавший из гнезда.
Только женщины вечером звали детей домой,
И, одна на всех, горела в ночи звезда.



Мэри Глостер (мой перевод из Р.Киплинга)   26.03.2004
Я платил за твои причуды, проделки прощал не раз,
Дик, твой отец умирает, послушай его рассказ.
Не меньше, чем две недели? Доктор сказал? Не верь -
Я уйду ещё до рассвета, и -- сестра пусть выйдет за дверь.
Ни разу не видел смерти? Но каждый из нас умрет,
Ты должен об этом помнить - наступит и твой черед.
Владелец заводов и верфей, я сделал, усердно копя,
Богатство; но будь я проклят, если я сделал тебя.
Капитан в двадцать два года, женился я в двадцать три,
На службе полно народу, как ты там ни мудри.
Пусть годы прошли в сраженьях, но сожалений нет,
И теперь я, сэр Энтони Глостер, умирающий баронет.
Представлен был королеве и в хронике наконец
Был назван "князем торговли". Дик, это я, твой отец!
Я не задавал вопросов и вкалывал, словно зверь,
А то что мне выпал случай, судьбою зовут теперь.
Какими корытами правил: гнилые, пальцем проткну!
И там, где сказал хозяин, их точно пускал ко дну.
Жратва, от которой дуреют! Команда готовит бунт!
Страховка покроет риски, но начерт она в гробу?
Другим не хватало отваги, видно - кишка тонка,
Я шел со своей женою, а прочие - в дураках.
Женился в двадцать три года, Мери - Господь прости -
Деньги копила, учила манере себя вести.
Когда я стал капитаном, Мэри сказала - нет,
Ну да, ловила удачу, зачем ей слепца совет?
Она упросила взять денег, помогла оформить заём,
В общем, она как обычно, смогла настоять на своем.
Жили мы очень бедно, впроголодь. Я привык.
Нынче у нас целый флот, тогда - только "Красный Бык"
Мы победили, главное было - посметь,
Но в Макассарском проливе Мэри настигла смерть.
У Малого Патерностера - там меня ждет жена.
Восемьдесят пять футов - такая там глубина.
Мы выкупили тот клипер, и нарекли в её честь.
Уснула на "Мэри Глостер", то-то оно и есть.
До Явы я пил запоем и там попал в оборот,
Но Мэри во сне явилась - и больше ни капли в рот.
Я хватко продолжил дело, забвенье дела дают,
Ушел с головой в работу, и пусть остальные пьют.
С Мак - Каллахом свел нас Лондон, пять сотен был мой актив,
Поставили цех литейных, три кузни отгородив.
Чинили по мелочевке, не ахти, но невнаклад,
Патент на станок купили, и это был просто клад.
"Дешевле самим построить, вот я к чему клоню" -
Но Мак-Каллох целые годы тратил на болтовню.
Пароходства только возникли, работ непочатый край,
Машины не меньше дома мы начали собирать.
Мак-Каллох хотел каюты отделать под мрамор и клен,
Устроить отдельные ванны, сделать общий салон,
Повсюду наставить сортиров, шпангоута снизить вес,
Но он умер в шестидесятых, а меня вот попутал бес.
Я знал - когда получили мы на "Байфлит" заказ -
С железом много мороки, стальным быть должен каркас.
Девять узлов набрал он. Сталь окупилась вмиг.
Надолго тогда торговлю мы взяли за воротник.
Я отвечал на расспросы фразой, поди пойми:
"Тако да не затмится свет ваш перед людьми".
Они брали, что плохо лежало, однажды взломали сейф,
Но я в тайне хранил секреты и на годы обставил всех.
Пошли на броню контракты, в литье оказался горазд
Мак-Каллох, но может, лучше, что покинул навеки нас.
Я вникнул в его бумаги, глупцу одному невдомек,
А я не дурак, чтоб закончить там, где мне дан намек.
(Вдова, я помню, сердилась) Но идея была проста,
Шестьдесят процентов дохода принес мне прокатный стан,
Вместе с учетом брака, вдвое больше чем раньше мог,
Четверть мильона прибыль - я всё для тебя сберег.
Ты в мать удался, я думал, пока не махнул рукой,
На днях тебе стукнет сорок, я понял, кто ты такой.
Окончил Тринити-колледж! Ну как же, такой престиж.
С тех пор, как домой вернулся, на шее моей сидишь.
Привычки, которые должно с собою иметь - ты отверг,
Но то, что было с гнильцою, прельщало тебя навек.
Фарфор, веера, опахала - по твоему, это шик.
Взгляни на себя, приятель: шлюха, а не мужик.
Женился на той худющей, чопорной, словно кость.
Она не родит ребенка - таких оторви да брось.
Дивятся на Кромвель-Роуд свадебным поездам,
Но доктор не примет сына у миссис как-её-там.
(А если не будет внука, то Глостеров род иссяк)
Ты знаешь, моя-то Мэри всегда была на сносях.
Но они погибали, крошки. Климат был больно лют.
Ты выжил один, другие в море нашли приют.
Слабак и лентяй, порочный с самых младых ногтей,
Помощи не дождешься от таких вот детей.
Триста тысяч наследство, в банк на сложный процент,
На руки не получишь, работает каждый цент.
Пока не родятся дети - вы будете лишены
Денег, я представляю вопли твоей жены!
Сейчас-то она в карете, кусает, поди, платок:
"Папочка умирает. Боже, ты так жесток".
Признателен? О, конечно. Но рыданиям грош цена.
Навряд ли Мэри по вкусу пришлась бы твоя жена.
Женщина тут заявится, будет по мне рыдать,
Ты пригрози адвокатом, но денег немного дай.
Энжи была самой знойной - лезть не хотел в хомут,
Ждет нагоняй от Мэри - но друзья-то меня поймут:
Любовница у мужчины - для женщин это конфуз,
А та, что не смутилась - не годится для брачных уз.
Твоя мать - это леди Глостер, а воля моя такова:
Я должен её увидеть - и хоть не расти трава.
Стой! Не зови прислугу. Пять тысяч получишь враз,
Послушай меня спокойно и выполни мой наказ.
Ведь если ты напортачишь, безумцем признают меня,
Одна на тебя надежда (ну что ты за размазня?)
Многие, как Мак-Каллох, в мавзолеи вложили весь
Капитал, но я называю это - греховная спесь.
Раньше людей хоронили в корабле, что по швам трещал,
Никто б не назвал безумцем того, кто так завещал.
У меня было много денег, и поэтому я сглупил:
Надеясь, что будут внуки, я в Уокинге склеп купил.
Итак, возвращаюсь к истокам, откуда призыв настиг,
Ты должен это устроить, на то ты и сын мне, Дик!
С твоей матерью буду рядом лежать в глубинах воды,
И чтоб в Уокинг меня не послали - деньги получишь ты.
Во избежанье огласки и чтобы был полный ажур -
Пристойно, печально и скромно - послушай, что я скажу.
Письмо напиши в контору, придумай от фонаря:
Дескать, уныл и скорбен, хочешь уйти в моря,
Выберешь "Мэри Глостер" - я придерживал до поры,
Её приведут в готовность, а ты разводи пары.
Напрасные траты, судно должно окупать заём,
(Но такая взбрела мне прихоть), твоя мать умерла на нём
У малого Патерностера, там меня ждет жена.
Я отметил координаты в свой судовой журнал.
( Густые плескались волны, положили её на люк)
Востока сто восемнадцать, три градуса ровно - юг.
Три градуса, ты запомнил? Там и замкнется круг,
Я послал экземпляр Мак-Эндрю, на случай если умру.
На Маори он заправила, но отпуск ему дадут,
Если в письме напишешь, до зарезу он нужен тут.
Я им три корабля построил, за ними теперь должок,
Мы знакомы с пятидесятых и Маку я не чужой.
Я деньги ему отправил, удар открыл мне глаза,
Вверив отца глубинам, сразу плыви назад.
Ты, моя плоть от плоти, а он - мой старинный друг.
Я не звал его на обеды. Но когда одолел недуг,
Он за душу мою молился! Упрямый как сто чертей.
Бродяжил когда-то в Глазго, но честный и без затей.
А "Мэри", даже с балластом, жару задаст вполне,
Отплывает сэр Энтони Глостер в свадебное турне.
В своей капитанской рубке он завершает круг,
Под ногами стучит машина, волны ходят вокруг.
Плывет сэр Энтони Глостер - полную чашу испил,
Десять тысяч людей на службе, парень не промах был.
Он сделал свои миллионы, хотя бы и на показ,
Но вот он идет к любимой и никто ему не указ.
У самого Патерностера - не ошибись смотри -
Мак-Эндрю заплатит прежде, чем поднимутся пузыри.
Пять тысяч, сказать по чести - бешеная цена,
Мак тебе вручит деньги, ещё не достигну дна.
На берег сойдешь в Макассаре, вернешься в наши края,
Мак знает про это дело. И "Мэри" - навек моя.
Тридцать семь кораблей осталось, по моему баш на баш,
Я приеду, и пусть за дверью дожидается экипаж.
Не было веры сыну: тот, спустя рукава,
Жил на отцовские деньги, прочее - трын-трава.
Я не дождался внука: Глостеров род иссяк,
Только один остался, мать, мы попали впросак.
Харроу и Тринити-колледж, как я он спину не гнул.
Считает меня сумасшедшим. Давно я рукой махнул.
Кровинка моя родная, воистину будет так,
Зачем я тогда не умер, первый удар был знак.
Но - дешевка и есть дешевка - доктора сказали "Увы".
Могла намекнуть бы, Мэри, что мне не сносить головы
Да, знаю, водил девчонок. Ревность тебе не к лицу.
Они женщины, я мужчина. Любой оправдает суд.
Мужчинам нужны подруги, мы были накоротке.
Я с ними не торговался, но рот держал на замке.
Я могу платить за причуды! Пять тысяч, мне все равно,
У самого Патерностера мой якорь ляжет на дно.
Я верую в Воскресенье, а в Бога ещё сильней,
Но Уокингу я не верю: в море будет верней.
Пусть все сокровища мира примет морская глубь.
Продажных женщин навалом, но мне хватит любимых губ.
Пить из родного колодца... крепким забыться сном...
Любимая будет рядом, а другие - гори огнём!
(Дик сделает, я уверен..) я буду лежать, смирен..
Пусть Мак загрузит балластом... чтоб на нос пришелся крен.
Слегка зарываясь носом, качаясь с борта на борт.
Вода проникает в трюмы, обшивка не держит напор.
Уже трещат переборки, вода подбирается к ним,
На нижней палубе люки срывает один за одним.
Вода уже у кровати... уже заполняет рот...
Не видывал смерти, Дики?... Но каждый из нас умрет...


оригинал вот здесь - http://www.stihi.ru/poems/2003/11/05-771.html