Все произведения автора Дмитрий Мельников (Dmelnikoff)

Августовский вьюн, золотой огонь...   09.02.2007
Августовский вьюн,
Золотой огонь
Падает в мою
Тяжкую ладонь.

Нет в природе драм,
Нет в природе бед -
Падает к ногам
Августовский свет.

Так же вот когда
Был еще живым,
Припадал Исус
К рыбакам своим.

Так же было все:
Той же ночи хлад,
Только шелестел
Гефсиманский Сад.

Только предстоял
Смертный путь с крестом -
Радуйся, что мал
В странствии своем.

Я не трогал твоих святынь,   31.01.2007
Я не трогал твоих святынь,
говори со мной, не молчи,
позывным в наушники хлынь,
ангел-ангел с лицом бачи,

ангел-ангел с лицом бачи,
мы уже давно не враги,
протяни мне руку в ночи
ярко-красную от цинги,

ты сними меня со штыка,
положи на глиняный пол,
и с раздвоенного языка –
каплю яда в самый прокол.

Похриплю чуток – и умру,
посвингую еще сгоряча
и взлечу – свиньей на ветру –
жаль, что ты их не ешь, бача.

По реке смядынь, обходя плавни...   31.01.2007
По реке смядынь, обходя плавни,
вспоротый гранат, поминая Глеба,
в лодочке везут, и поет "love me!"
вспоротый гранат в белое небо.

А вокруг него белые снеги,
а на том снегу божьего Сына
пролитая за все человеки
курская дуга гемоглобина.

Глебушка, прими мой поклон братский -
годы пролетят, догорят угли –
белый пароход от палат царских
молча отойдет в затяжной углич.

Они вычли асфальт до нуля, и земля выделяет секрет   31.01.2007
Они вычли асфальт до нуля, и земля выделяет секрет,
как святая, с которой содрали кожу.
Я хотел бы знать, почему Тебя больше нет,
почему Тебя нет
больше.

Я хотел бы не знать глухоты, графоманской строфой
обегающей горло, я хотел бы услышать Твой вздох,
а потом уползти назад – в желтый, как канифоль
звездный песок.

И еще я хотел сказать, что никто, никто
не воскрес от моих стихов – это было превыше сил
и совсем не по нраву – но все же спасибо за то,
что Ты дал меня в жертву тем, кого я любил.

Ее душа очистилась в огне   19.12.2006
Ее душа очистилась в огне
от пролежней, от крови, от камней,
от слепоты – ото всего, что было
навершием ее живой могилы.

Ее душа устала воевать
и медленно поворотилась вспять
к началу полнозвучья, где слышны
божественные звуки тишины.

И тишина божественного смысла
окутала творение свое
и погрузила в инобытие,
прощая грех самоубийства.

Нужда и страх, страдание и смерть –
все рухнуло – осталась только твердь
небесных сил – и среди них твой голос,
твой ум, твоя сердечная веселость.

Ангел мой в Соль-Илецке под слоем соли   18.12.2006
Ангел мой в Соль-Илецке под слоем соли,
спит на руках у Лизы, не зная боли,
вены его лазурны, чиста рубаха,
губы его скульптурны под слоем праха,

губы его пурпурны, белесы брови,
фреской многофигурной, огнем и кровью
время его окружает, обходит с флангов -
Навна, принцесса света, бессмертный ангел,

спит на руках у Лизы, уже не помня,
как мы ее зарыли в сырые комья,
как мы за ней ходили четыре года,
как мы о ней забыли – в момент ухода.

От ночного боя – до общего места   14.12.2006
От ночного боя – до общего места,
где в тумане глючит твоя невеста,
мы друг другу будем верны до гроба,
потому что ты не вернулся, Хобот.

Потому что мы их к утру разбили,
потому что это не ты на гриле,
это просто кокс, прогоревший в домне,
я не помню, Хобот, и ты не помни.

Хорошо на свете зимой и летом,
можно быть поэтом, не быть поэтом,
прочитать больному ребенку книгу
или просто разглядывать в небе фигу,

эта фига, Хобот, не мне угодна –
пустота возникает сама, повзводно
и поротно проходит, гремя железом,
пока я с корзинкой хожу по лесу,

и ландшафт возникает, на ад похожий –
потому что я не вернулся тоже,
просто самый живой из почивших в бозе –
над грибочками, Хобот, в нелепой позе...

Победитель чудовищ готовит себе на ужин   14.12.2006
Победитель чудовищ готовит себе на ужин
золотого дракона с глазами цвета перванш,
победитель чудовищ запивает нежное суши
красным вином гренаш.

Победитель чудовищ распускает ремни на плечах,
снимает саженные крылья, глядит в огонь,
победитель чудовищ лелеет свою печаль,
а печаль засыпает нугой

черную воду реки – но еще не бардо...

Это еще не бардо, еще не чигай-бардо,
это просто река и огни над ней – это как негатив леопарда,
это под шкурой снега играют, пока ты жив,
времени и пространства мускульные тяжи,

над горящей бочкой отребье
греет бархатные ладони,
и летят в заочные степи
тыгыдымские кони...

Победитель чудовищ производит себя от железной,
от пшеничной звезды, над которой кружит воронье.
Победитель чудовищ и после смерти телесной
не забудет нежность ее.

Элинор Ригби жива, но ей уже сорок и это   14.12.2006
Элинор Ригби жива, но ей уже сорок и это
охлаждает твой пыл, мальчик из белого гетто.

Мальчик из белого гетто, который был
на целую жизнь моложе, который любил,
чтобы его любили, имевший дар
превращаться в меандр, в узор папиллярных линий
на коже сивилл.

...вкус раздавленных ягод, призрак женщины на постели –
вот, что тебя волнует на самом деле...

несмотря на то, что ей сорок, она жива,
Элинор Ригби жива, но ее шаги
заглушает снег – схватившись за край пурги,
не пытайся узнать, кто хватился с другого края,
потому что прошлого нет, и не видать ни зги
в пустых глазах двойника и
бесполезны слова,
вообще – бесполезны слова.

Грей наливается водкой в кафе "Ассоль"   07.12.2006
Грей наливается водкой в кафе "Ассоль";
завтра будет мороз – алым горит закат,
ледяная пыль проступает в небе, как соль
проступает в ране Иванушки-дурачка.

И не спит Иван, и уходит в ночной дозор
вдоль-по первому снегу, от которого – яблочный дух,
и в глаза Ивана глядит волшебный простор,
озаренный розовым пламенем Бежин луг.

И под кожей Ивана протекает Угрюм-река,
потому что небо – отдельно, и люди – врозь,
потому что юность прошла, и в крови рука,
и молитва не может сдвинуть земную ось.

А тем временем Грея под ручки выводят из
благодатной кафешки, и уже свободный от пут
красоты и смысла, он летит, улыбаясь, вниз,
не успевая подумать: "аллес капут."

Глядя вниз и вперед, на седые гряды жилья   07.12.2006
Глядя вниз и вперед, на седые гряды жилья,
на собачьи глаза домов посреди зимы,
я почти готов к переходу смертного "я"
в бессмертное "мы".

Глядя вниз и вперед, в сущую темноту
огненосной реки, подношу ее прямо ко рту,
чотбы вдруг нашептать, шевеля языком обол,
мой последний глагол.

Глядя вниз и вперед, я лечу, превращаясь в гул,
в гул опор в глубине моста, когда поезд летит,
в отзвук давнего грома, и слеза, сползая к виску,
оловянной звездой застывает на Млечном Пути.


Это медляк, Герда, медляк, повтор   07.12.2006
Это медляк, Герда, медляк, повтор
белоглазой зимы, это ее минор
вдоль басовой струны... это её фита
летит на твои уста.

Это танцпол, Герда, танцпол, чердак,
мы смешали в шейкере ночи любовь и страх,
вкус поцелуя, дым сигареты, портвейн,
горечь лимонной цедры... "лили марлен"

на одном горящем летит за Кузнецкий мост,
на отдельном треке – запах твоих волос,
тонкие руки, жар от твоих ланит,
хриплое "я люблю"... но не нажать "repeat" –

будут, будут мне выходные – возврата нет,
но на отдельном треке записан свет,
чтобы гремел надо мною винил Звезды,
в час, когда понесут, причитая на все лады.

Я глубоко переживал   07.12.2006
Я глубоко переживал,
что завершалось бабье лето,
и утром иней настывал
на золотых дорожках света.

И дом ворочался пустой,
и зрела красная калина,
и наливалась темнотой,
как кровь божественного Сына.

И вперебой листва летела
на ритмы сада, на крыльцо,
на рамку темного предела,
и в нем - на светлое лицо,
и в нем- на взмах очей полетных,
темно-зеленых, приворотных.

Что все, что будет, все, что будет
давно уже совершено.
И снова я просил о чуде,
о чуде будущего, но

оно, как прежде, не являлось,
и я не видел наперед,
и лишь твоя рука касалась
моих заведомых высот...

Вынимая из ножен штык, я веду надрез   06.12.2006
Вынимая из ножен штык, я веду надрез
вдоль-по коже дня до сердечной сумки, и здесь
выдыхаю дух мой, как пар, и металл клинка
окропляет Лета-река.

Вынимая из ножен штык, вспарывая прах
мертвого словаря, створаживаясь в словах
до твердости пармезана, гремя, как железный лист,
я строю свой парадиз

в месте, где времени нет, и бечева луча
прорывает облачный шпат, и можно дышать соустно
одним невесомым горлом, в котором плывет, урча,
самолетик Матеаса Руста.

Памяти Герды, драгоценные руки которой...   05.12.2006
Памяти Герды, драгоценные руки которой
уже никогда не исправят мою тоску,
посвящаются эти дома и безучастный город,
случившийся на веку.

Памяти Герды, сквозь которую падает время
тихо, как будто герань прорастает проем окна,
посвящаются эти слова, и, наравне со всеми,
хлеб и рюмка вина.

И прощаясь с Гердой, которая стала покоем,
теплом и покоем за кромкой льдяных дорог,
Снежная Королева взмахивает рукою,
и начинается снег, колючий, как чертополох...

Там, где сердце твое не сгорит...   05.12.2006
Там, где сердце твое не сгорит
на полынном огне,
начинается вид
горизонта на черной стерне,
начинается рать
белых ангелов, нимф и харит,
там, где сердце твое не сгорит
и не сможет упасть.

Высоко-высоко
ты за ними взлетишь в небеса,
широко-широко
расщеперишь пустые глаза,
и увидишь во сне
о, чем ты пренебрег наяву -
как по черной стерне
ветер гонит сухую траву...

Бренный человек вступает в свой поздний возраст...   05.12.2006
Бренный человек вступает в свой поздний возраст,
бренный человек уводит могучий голос
в область супербасов, в столь низкий и плотный звук,
что Петр, выходя из рая, крестит пространство вокруг.

Дайте ему огня, дайте ему воды,
дайте ему старый журнал, включите ему рокабили,
пусть он умрет молодым - и огонь Звезды
прорастет в нем до сухожилий!

И в сосудистой сети, и в лимфоузлах
пусть кружит раскаленный космический прах,
сотни звезд, концентрируясь в сонном зрачке,
пусть щебечут на птичьем своем языке,
и пусть будет вода холодна, холодна,
и бессонную чайку качает волна...

Бренный человек становится просто фоном
обнаженной весны, ее ветром, дождем, неоном,
ее чистотой... Только в небе рдеет застреха
там, где бренный человек встретил Вербного человека.

Прижмись к световой зиме...   05.12.2006
Прижмись к световой зиме - и увидишь посмертный образ
на световом столе - полчеловека, обрезь,
засвеченный слайд, на котором не блеск заката,
но отпечаток пальца, намусленного когда-то.

Прижмись к световой зиме - и увидишь посмертный облик,
в окончании века кем-то забытый нолик,
беспламенный крест, ножевой конец полосы,
уходящий в овсы.

Прижмись к световой зиме - к заоконной тьме
брошенной комнаты, где следы от фар на стене
заменяют умершим глаза, и горят голубым зеркала,
заменяя тела.

Этих вещей больше нет. Это память колеблет их
очертанья в окне... В реальности только стих
остается с тобой. И ты сам теперь - лишь волна,
часть световой зимы. Вся световая зима.

Война была делом жизни...   05.12.2006
Война была делом жизни, поэзия – дело смерти,
юность осталась за кадром – гореть в кювете,
как бэтэр, набитый мясом. Матерные слова
отхрипела гвардия в небо, не помнящее родства.

Война была делом жизни – тогда, в кишлаке горелом,
ты видел во сне березы – оранжевые на белом,
теперь тебе снятся камни, дороги, босые дети,
лед на стволах орудий – поэзия дело смерти.

Вскакивая с постели, вглядываясь во тьму,
ты слышишь смешки и кашель, не слышные никому,
это как будто в горы, груженая тяжело,
уходит в забвение рота, вставшая на крыло.

Вот и подкрался к жопе страпон, Страбон...   05.12.2006
Вот и подкрался к жопе страпон, Страбон,
вот и раздался грохот литавр, кентавр,
вот и распался от яда хитон, Хирон,
вот и разросся над головою лавр,

вот и излился красный закатный шелк
на головы мертвых, на новый ангельский полк,
вот и мерцают во мраке Его сыны
слоны, леопарды, собаки твоей войны.

(тихо, на мотив "В лунном тумане...")

Вдоль-по дороге, юный и бравый,
едет бойчина из бани кровавой.
Совершенно живой, симпатичный на вид,
только морда в грязи, только ларинг разбит.

"Динь-динь-динь, динь-динь-динь..."
колокольчик звенит
это, Родина, мы – исчезающий вид.

Витязь пустоты роняет свои слова...   05.12.2006
Витязь пустоты роняет свои слова
на ледяной простор, и они кровоточат едва,
но и их
омертвляет повтор.

Витязь пустоты роняет свое крыло,
драгоценной зимы трагическое стекло,
превращая мглу в разворот цветового круга,
в образ ушедшего друга.

Витязь пустоты наносит на шелк иллюзий
миф о своей жизни, миф о своей музе,
о прекрасной Друзе, сестре и подруге,
чей цветной сапожок догорает в московской вьюге.

Витязь пустоты не забудет земное лето,
и то, как цвел абрикос, плывя над вешней погодой,
на обратном пути в места полночного света,
к отдаленным звездам – туда, откуда он родом.

Годы идут, Мона, дети растут, Мона...   05.12.2006
Годы идут, Мона, дети растут, Мона,
твоя новая грудь превратилась в редут, Мона,
стволамин управляет кожей, и от силикона
идет холодок, и мне не по себе, Мона.

Все что было пршло, победило добро, Мона,
Арлекина до смерти замучил Пьеро, Мона,
залюбил, залялякал... По щеке сползая, гимнаст,
обещает новую жизнь, которая не про нас.

Новой жизни не будет, Мона, но будет, Мона,
музыка новой речи, рожденная вне канона,
формула речи без блуда, которая на слуху
поколенья висит, как Иуда на голом своем суку.