Все произведения автора Нина Савушкина

НЕБЕСНЫЙ ЛЫЖНИК   10.03.2010
1
Наш самолет вознесся, наконец.
Иллюминатор, словно леденец,
расплавился в малиновых лучах,
аэродром качнулся и зачах
и закружился сорванным листом
внизу в потоке воздуха густом.
И мы, с изнанки облака прошив,
глядим, как ослепительно фальшив
знакомый мир с обратной стороны.
В небесной кухне стряпаются сны
из сумрачного теста облаков.
Они преобразуются легко
в любой предпочитаемый фантом.
Их будто выдувает пухлым ртом
младенец, запеленатый внутри
зари и мглы. Сверкают пузыри
и тают в соответствии с игрой.
И облака меняют свой покрой.
И лепит за стеклом летучий дым
то бабочку, то льва с лицом седым,
то памятник неведомо кому,
чьи стопы запечатаны во тьму.
Но почему, фантазию дразня,
по небесам проложена лыжня?
Не лайнер, пролетающий внизу,
похожий на железную слезу
на атмосфере делает надрез,
а человек, что некогда исчез
из жизни, с нею больше не знаком,
за горизонт шагает с рюкзаком.
И снег под ним непрочен и красив…
Вдруг, воздух лыжной палкою пронзив,
он вздрогнет, словно подмигнув спиной…
Что он узрел за рваной пеленой?

2
Что хочет разглядеть он в мутном иле
внезапно приоткрывшейся реки?
Внизу под ним снуют автомобили –
в чешуйках металлических мальки.

Деревья там, как водоросли, вьются,
как ракушки сверкают скаты крыш.
Там водоемов треснувшие блюдца,
фабричных труб заржавленный камыш.

Для тех, кто в нижних плещется озерах
и загорает меж прибрежных трав,
исчезнувшее имя - только шорох.
Порой, случайно голову задрав,

они заметят в облаках рисунок -
бесформенная куртка, капюшон.
Небесный лыжник понаделал лунок
и сверху наблюдает, отрешен.

Он понимает – мир многоэтажен.
Осталось ждать на третьем этаже,
когда навстречу вынырнут из скважин
те, кто внизу о нем забыл уже.


ЧУМНАЯ ВЕСНА   10.03.2010
Мне тяжело смириться с этой весной –
слишком горластой, ветреной, расписной,
в пегих кустах, чернеющих у корней,
в талых ручьях, чей запах слегка пивной
ноздри щекочет… Мне невесело с ней.

Лучше – домой, где был мой досуг убог, -
триллер смотрела, трескала сухари.
Рядом со мною, словно из песни сурок,
в кресле собака мне согревала бок…
Нынче собачий холод жрёт ее изнутри.

Может, у жизни со смертью опять ничья?
Мне остается один поворот ключа
прежде, чем я в квартиру решусь войти.
Сверху навстречу сыплются, грохоча,
дети, как разноцветное ассорти.

В доме темно и тихо, как под водой.
Страшно туда нырять, хоть считай до ста, -
омуты, гроты, гибельные места.
Что там – собака или валун седой
слабо колышет водорослью хвоста?

Если хоть на мгновение под иглой
вздрогнет сухая, точно фанера, плоть,
Значит, судьба была не настолько злой,
чтоб всё живое близ меня прополоть,
перелопатив почву за слоем слой.

Иллюминатор Луны вплывает в астрал…
Кто ты – надмирный сумрачный адмирал?
Я ничего уже тебе не отдам.
Ты постепенно всех вокруг отбирал,
Чтобы мне стало пусто здесь уже, а не там.


Когда бы не отсутствие судьбы,   10.03.2010
я наплела бы вам таких сюжетов.
Но почерк жизни – бледно-фиолетов,
как на рецепте, а глаза слабы.

И предстоит протискиваться меж
корявых строчек за ответом: «Кто ты?».
Чужие судьбы склеены, как соты, -
там сложно для себя нащупать брешь.

Я в эту жизнь, как на прием к врачу,
явилась незаконно, без талона.
Я стану бесталанно-эталонной
салонной дамой, если захочу.

А после превращусь случайно в ту
старуху, что сидит в бистро напротив,
подмигивая, вишенки в компоте
вылавливая, теребя тафту

на кофте, будто пробуя привлечь
к себе вниманье, роясь в ридикюле,
звеня ключами, кашляя… Смогу ли
Я пустоту облечь в такую речь,

чтоб убедились все, что я – жива,
сама себя придумав на халяву
по некогда украденному праву –
отсутствие судьбы сплетать в слова.


ПОДМАСТЕРЬЕ   10.03.2010
Ты полагаешь, мастер, шедевр творя,
мир поразить собою? Вот это зря!
Думаешь – уникален, вплоть до молекул?
Вот из угла за тобой следит неофит –
вечный отличник – скромен, но плодовит.
Он про тебя всё понял, давно скумекал.

Ты не заметил, творчеством увлечён,
как он врастал в тебя, обвивал плющом,
выждал момент, когда ты обронишь посох
там, где ловил внезапный приход зари.
Зри, как в твою палитру вросли угри
в амбициозных юношеских расчёсах.

Как он тайком мечтал, что, отбросив гнёт,
он тебя переварит и отрыгнёт
в виде мазка на свежих своих полотнах,
чтобы кумир, пропущен сквозь решето,
интерпретаций, понял, что он – никто.
Вот и блуждай в неверных огнях болотных,

опознавай пейзаж, вертя головой.
Этот сюжет знакомый – уже не твой.
Здесь подмастерье всё скопировал чинно.
Он возлюбил тебя и возвёл в квадрат.
Так и живи, себе самому не рад,
будучи отражённою мертвечиной.


ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНОЕ   10.03.2010
Тётка жуёт в купе, яйцо колупая, -
чаю стакан, салфеточка голубая,
хлебные крошки в складках юбки плиссе,
вечное напряжение на лице.

Поза статична, выработана годами –
руки на сумке, ноги на чемодане.
Бархат купе, потёртый, как кошелёк,
тёмен, поскольку свет за стеклом поблёк.

Сзади за стенкой струнные переборы.
Песни поют там барды, а, может, воры.
Голос, срываясь, словно листва с куста,
шепчет: «Конечная станция – «Пустота».

Площадь в ларьках – гниющая, как грибница.
Вырвана жизнь отсюда, а запах длится –
выстуженный, грибной, печной, дровяной,
пепельно-горький и никакой иной.

Тётка лежит в купе, как ручка в пенале.
Снится ей, будто рельсы все поменяли.
Очередная станция проплыла.
Не угадаешь – Мга или Луга… Мгла.

Ждёт её муж на станции столь же дикой
с ржавой тележкой и пожилой гвоздикой,
в потных очках и вылинявшем плаще.
Вдруг не пересекутся они вообще?

Утренний выход грезится ей иначе –
мрамор ступеней, пляж, кипарисы, мачо,
будто бы поезд вдруг повернул на юг…
Падает с полки глянцевый покетбук.


ПУПСИК   10.03.2010
Очередь за пайком у школы. Февраль. Блокада.
Небо беременно бомбами и покато.
Розовой рвотой огненного дождя
всех вас накроет пять минут погодя.

Скучно стоять. «Сгоняю домой за куклой», -
скажешь соседке… Дрогнув щекой припухлой,
девочка в капоре лишь подмигнёт едва –
бледные зубы дырявы, как кружева.

Мимо лотка, где пломбиры вам продавали
с вафельным оттиском: «Дима», «Марина», «Валя»,
ты побежишь, довоенной слюной давясь,
к дому, где мёрзнет пупс, замотанный в бязь.

Всхлипнут ступени под ботами, словно слизни,
тянет тебя к гуттаперчевой форме жизни.
розовый пупс – теплей, чем сестра и брат,
что охладели две недели назад.

Мама сказала: «На небе сестра и брат», но
там ничего, кроме бомб, и пора обратно,
куклу укутать в муфту и – на мороз,
где возле школы взрыв сорняком пророс.

Треснуло небо. Очередь стала редкой.
Два санитара несут носилки с соседкой –
капора одуванчик, но нет ноги…
Крестится завуч: «Господи, помоги!».


ТАЛАНТЫ И ПОКЛОННИКИ   10.03.2010
«И явно так выверен каждый выверт, -
Читатель уснет, адресата вырвет!»
(В. Лейкин)

Ты слышишь, как стих декламирует famme fatale?
Приталенный лиф, в глазах ледяная сталь.
Духовное мясо – дичь весьма дорогая.
В ней детский наив, а рядом – дамский надрыв.
Сплошной креатив! Вместительный рот открыв,
красиво кричит, истерику исторгая.

Рифмачка, циркачка, скульптура девы с веслом
вещает о том, что мир обречён на слом,
пророчествует, вибрируя и потея.
Глухие удары пульса в конце строки
в тебя проникают, физике вопреки,
и вдруг прозреваешь: «Вот она – Галатея,

Придуманная, изваянная собой!».
Ты здесь ни при чем, подвинься, уйди в запой,
любуйся, бухой и рыхлый, как Чижик-Пыжик,
на сливочный лоб, что болью фальшивой смят,
на алый браслет, сочащийся, как стигмат…
Проникнись и рухни к подножью литых лодыжек!

Лежи, вожделей и млей, истекай слюной,
скупую Фортуну о жизни моли иной,
укладывай в рифму злой подростковый лепет.
Очнись, убедись – с души твоей слезла слизь,
сложился пасьянс, дан шанс, позвонки срослись,
и творческую судьбу тебе Муза лепит.

Взопрел, озарился, катарсис поимел,
очистился, протрезвел, приобрел e-mail.
По-прежнему от поэзии ты далёк, но
стал критиком, в анатомию текста вник,
и вот расчленяешь тщательно, как мясник
останки стихов на кости, хрящи, волокна.


ВЫИГРЫШ   10.03.2010
Когда была в моде лёгкая хрипотца,
болгарский «Опал», опавший овал лица,
ты был идеал… И пухлая канарейка –
уютная дама, с которой едва знаком,
в пиджак твой вцепилась розовым коготком,
да так и застряла… Теперь ускользнуть посмей-ка, -

непризнанный гений, свободолюбивый бард.
Небесная манна в перхоти бакенбард
почудилась ей, едва очутилась рядом.
С тех пор ты ее невзначай на пути встречал –
оставленный тыл, постылый ночной причал,
привал на развилке промежду раем и адом.

Она тебя всё ждала, западню ткала,
взлелеяла образ, вставила в зеркала,
где спаяны вы, как в паззле, друг друга возле,
когда променад по западным авеню,
визиты поддатых друзей, податливых ню,
затормозит внезапный цирроз, тромбоз ли.

Ей лет через тридцать грезится при грозе,
что ступни свои, опухшие, как безе,
пихает в ботинки и движется к той больнице,
где идол поверженный к ней одной обратит
свой профиль обледенелый, как сталактит,
и больше не улетит, и мечта продлится.

Ты кашляешь, реагируешь на бульон,
слегка оживлён, ей кажется, что влюблён,
сложилась в конце марьяжная лотерея.
На лестнице чёрной скрипит целлофан бахил,
ее провожает сраженный, хромой Ахилл.
Уходит она, от выигрыша дурея.


ГРОЗА В ДЕТСТВЕ   10.03.2010
Мама, не оставляй меня здесь одну –
ночью на даче, иначе я утону
в небе лиловом, в чёрной воде ручья,
там, где горит шиповник, как помада твоя.
Солнце на тучах намазано, как горчица.
Мечутся птицы. Что-то должно случиться…

Вечером выйду в сад, возле клумбы сев,
буду срывать петуньи и львиный зев
и в тайниках закапывать под стеклом…
В небе - разлом. В электрическом свете злом
морды цветов оскалятся по-собачьи.
Я убегу, заплачу, спрячусь на даче.

Свет раскололся. Осколки рухнули в лес.
На горизонте алый набух надрез.
Ширмой дождя завешены все пути.
Мама, ты завтра не сможешь меня найти.
Гром - перебой в небесном сердцебиенье.
Дом погребен под мокрым пеплом сирени.

Утром я не узнаю в окне пейзаж.
Водорослями задушен просевший пляж.
Встала дорога дыбом, ее изгиб
выгнулся позвонками колючих рыб –
в ракушках, тине, трещинах перламутра…
Мама, мы потеряемся здесь под утро!


ДОН ТОРРЕН (мелодрама)   10.03.2010
В детстве советском, в ветхом ДК областном
нас затопило цветным мексиканским сном,
как водопадом с экрана. Водопроводчик –
тётушкин хахаль по кличке Толька-Мосол
вздрогнул в соседнем кресле, будто вошёл
в тело кинжал, пронзая до самых почек.

Сердце стучит. Помолвка. Рояль раскрыт.
Танго звучит. Над бухтой гроза искрит.
Брошены кольца. Протест невесты неистов.
Сорвана свадьба. Отец - седовласый граф,
позеленел, завещание разорвав.
Дочери мил предводитель контрабандистов!

Прочь от позора скачет жених, бестолков.
Ночь. Криминальный мачо скользит в альков, -
алый палас, лакированные ботинки,
смятая шаль… Пересуды прислуги злы.
Шторм. Героиня бросается со скалы.
Вспышка. Изящный шрам на виске блондинки.

Титры. Финал. Мы покинули кинозал.
Сентиментальный морок в глаза вползал.
Детской душе потребен герой интриги.
Толька-Мосол, назову тебя Дон Торрен!
Кепка, усы, нетрезвой походки крен.
Ты – не водопроводчик, пират на бриге.

Хочешь, я сочиню о тебе роман,
Где ты не от портвейна – от страсти пьян?
Нынешний романтизм дыряв от вакансий…
Годы спустя, раскрывая другой «Рояль», -
не инструмент, а спирт, мой герой едва ль
что-то подозревал об ушедшем шансе.

В ноздри дохнёт сорокаградусный бриз.
Выплыви в ночь, в перила балкона упрись.
В сумерках силуэты домов рогаты.
Там океан зовет тебя вниз, Торрен!
Там сквозь туман всплывают кресты антенн –
мачты полузатопленного фрегата.