Все произведения автора Николай Данилин

Хоть прихотью взрослой...   01.09.2003
Хоть прихотью взрослой, хоть детской бедой
зови… Но, наверно, уже не увидим
цветение лилий над тихой водой
вечернего озера. К озеру выйдем
знакомой дорогой. Как будто она
проложена нами самими когда-то;
как будто теперь нам одна и дана
дорога, судьба – дожидаться заката.
Пока еще солнце пологий свой путь
свершает над кромкою дальнего леса,
хотя бы немного пора отдохнуть:
лишиться усталости, лишнего веса
ненужных надежд. Долгожданный привал
устроить, раскинуть припасы съестные,
костер запалить… То, о чем горевал,
как эти вот грамоты берестяные
забвенью придать или, скажем, огню, -
не все ли равно, пусть окажется дымом
и пеплом. И я для того ли храню
печали свои, чтобы слыть нелюдимом?
Все минуло, все прогорело дотла,
все кануло в это тягучее лето.
Затем и дорога тебя привела
сюда, как когда-то того шпингалета
в дырявом трико и с прической простой,
прославившей имя героя гражданской.
Он тоже костер разжигал берестой,
доверчивый к этой затее пацанской
чертил имена, что погибнут в огне, -
и тут же завянут их чувства друг к другу…
Завяли. Но то по его ли вине
случилось? Кто знает… Положишь ли руку
на сердце, поверишь ли тайным мечтам?
Все сбудется – то, что с закатным последним
лучом загадал. Ты попробуй, а там –
поди разберемся. Ведь тем – семилетним, -
пожалуй, что все удалось; и сюда
вернулись желаниям прежним в угоду.
Все запахи – те же: смола, резеда,
багульник; лишь только – далекому году
перечат теперь молодые стволы,
что были подлеском в ту пору… Еще ты
к тому не привык… Но дождись похвалы
знакомой кукушки. Старинные счеты
ты запросто с нею сумеешь свести.
Знаток арифметики, верным ответом
Ты будешь утешен. А нет – так прости
уставшую птицу. Виновна ли в этом
она? Чтобы там ни запомнили мы,-
спасибо скажи и за то, что осталось.
Быть может тогда ей удастся взаймы
от следующей жизни хоть самую малость
для нас попросить, чтобы только смогли
увидеть то чудо из детских идиллий
над гладью озерной, – покуда вдали
закат догорает, – цветение лилий.

08.2002

* * *   01.09.2003
Одно остается – довериться памяти сердца,
когда остальное не в счет: ни рубли, ни года,
и, право, грешно причитать на манер страстотерпца,
без устали сетовать: “ Больше уже никогда…”

Уже… Но была же однажды столь щедрым, волшебным
веленьем судьбы нам блаженная воля дана.
Жар летнего дня. По дороге, усыпанной щебнем,
прогулка неспешная легкая вдоль полотна

железной дороги. И запахи трав и мазута,
гонимые ветром, и гул тепловоза вдали,
шум встречного леса, и – чья это фраза? – "Отсюда
еще километр до озера. Ну же, пошли".

Пойдем понемногу… Когда подлежит описанью
прозаика все остальное, отложим пока
приметы далекого времени. По расписанью
туда не идут электрички. Но память легка –

легка на подъем, да и мыслями детскими тоже…
Как много возможно на двадцать копеек купить!
Но то не исчислим и вряд ли найдем, что дороже
звенящих в кармане монеток. Давай, так и быть,

не будем об этом. О чем ни поведаем, разве
кому объяснишь, если он не испытывал сам
такую досаду. Из всех недосказанных фраз две
запомним с тобой, чтобы нашим и впредь голосам

в пространстве любом состязаться с порывами ветра…
Случайную встречу хоть в жизни иной угадать.
– Ну где же оно, это озеро? – Полкилометра
еще. Вот уж видно с пригорка. Рукою подать.


08.2002.


Живописные сюжеты   01.09.2003
Ф.Гойя. Махи разные.

Сколько толков про это в смущенных умах:
обнаженная или одетая… Ах,
как прекрасна она! И к чему этот спор?
Неужели не ясно: ему до сих пор
нет конца оттого, что у двух этих Мах
общих черт не найдешь ты лишь только впотьмах.
Что же до остальных титулованных дам:
приодетых, иных… Верно маху я дам,
и обидится Гойя, коль где-то сравню
герцогиню с другою, с одетою, с ню…


А.Тулуз-Лотрек. Портрет актрисы Ивет Гильбер.

Перчатки из шелка, из лунного света –
платок. Вам приметы галантного века
к лицу. Подошел бы, кокотка Иветта,
вам плащ из парчи и жакет из вельвета,
и даже изящный наряд новобрачной…
Кого же винить нам: судьбу, имярека?
Работников прачечной? Угол чердачный,
что некогда был мастерскою Лотрека?
На этот вопрос не найти нам ответа.
Зачем вы, Иветта, остались прозрачной?!


Джулио Романо.

И ожерелье, и браслет,
и даже эта пелерина
четыре сотни с лишним лет
волнуют нас. О, Форнарина!
И ты прекрасна, спору нет!
В чем твой секрет? – Неоспоримо:
для женщины, свой туалет
свершающей, он – как балет;
она за ним – как балерина


Живописные сюжеты-2   01.09.2003
И.Крамской. Неизвестная.

Как страстно он смотрит, с какой сумасшедшей тоской!
Под взглядом таким не останешься вдруг недотрогой,
и что бы ему не писать мой портрет в мастерской? –
Так нет же, ведь нанял пролетку, быть гордой и строгой
мне сам наказал. Ты поспорь с ним, он все же – Крамской!
А я, - но неважно кто я, - и своею дорогой
пусть каждый идет. Без меня он пейзаж городской
закончит… Голубчик, давай потихонечку трогай.

Б.Кустодиев. Купчиха за чаем.

Вар.1.

Вчера был дождь, тоска… Всю ночь собаки выли.
А нынче то – жара. Надысь то – день погож.
И где же вы, мой друг?! Меня вы позабыли?
Купеческой вдовы вам мало… И вдовы ли
вы ищите? – Чего искать то! – Ешь, что хошь.
Любись и пей, что хошь. Вот, - кстати, - гусь хорош.
Не вы, не вы, мой друг. Томлюсь. По телу дрожь.
И мухи весь арбуз – заразы – облепили!

Вар.2.

Ах, эти женихи! Страшнее пистолета.
И что им нужно всем? Чудесно я живу
на свете и без них. Уже в разгаре лето, -
они все: " Же ву зем – свое – же ву, же ву!"
Иное дело, как их со двору спровадишь,
поставишь самовар; и дыни-гарбуза,
и прочий казинак достанешь… Знамо – ради ж
забавы сей товар для прочего раза
нам незачем беречь. Да с сахаром вприкуску
гонять начнешь чаи, пописывать стишки…
А этих – вон! Сиречь – им не давайте спуску.
Вот надо же мне то ж, сыскались женишки!

Вар.3.

" Вся ваша стать, и строгий взор, и тело
так хороши! Писать других купчих?!
Не стану я, - сказал. – Короче – их
не вспоминайте даже." Захотела
ему помочь я. Вот сижу без дела –
позирую, не двигаюсь… Влетела
в ноздрю мне муха. Господи, апчих!

Вар.4.

За чаем особого просит душа.
Потрафь ей медком, пирогами с грибами,
да фрухтами разными. Жизнь хороша,
особенно если когда после бани!..

вычеркнуто цензурой:
( на коврике сидя в турецком тюрбане,
кальян распалить, покурить гашиша.)


ИЗ МИФОЛОГИЧЕСКОЙ ЛИРИКИ   27.06.2002
I

Проснувшись, подумала: "Право, ах, как это скверно!
Бардак, перепачканный меч, этот жесткий матрац…
Заметив улыбку на мертвом лице Олоферна,
язык показала ему, прошептала: "Паяц!"


II

Сегодня Ему отвечала решительно: "Нет!", и
служанке велела: "Его не пускать нипочем!"
Легла и увидела дождь, золотые монеты,
подумала: "Все же достал… Заплатил… И прощен".



III

Смеялась: "Что пялишь глаза, будто вол. Между нами
возможна ли связь? Я, мой друг, по натуре строга".
Но спину его под собой увидав над волнами,
раздумала вдруг и схватила быка за рога.



IV

В ручье каждый день мыла ноги, однако от вида
их, вымытых, только смущался растерянный муж.
Но что тут поделаешь: все-таки вкус у Давида
изысканней, да и псалмы сочиняет к тому ж…


V

Как ни вини, зато узнала я ответ.
Задумалась, когда фланировала мимо
сих старцев: кто они? За древностию лет
к свободной жизни их вражда непримирима?


ИЗ СОВРЕМЕННОЙ ЛИРИКИ   27.06.2002
I

Жена  натурщица… Забыты ласки, день их
я не дождусь, другой, и ночью  ничего.
Зато у скольких я сидела на коленях…
Но пусть все думают, что только у него.



II

 Мартини, дюбоннэ, другой аперитив?
(Ни франка не оставил мне, ни цента.
Удрал, лишь эту гадость оплатив.)
 Мерси, гарсон, я  спутница абсента.

III

Твердит целый день: ты само совершенство, ей-ей,
моя Галатея. А сам  вариант гамадрила.
Ему-то вольно любоваться работой своей,
а мне каково? Я  такого его не творила.


IV

Париж одичал, даже Лувр… Где развязны манеры 
там чувства почти первобытны. И замкнутый круг
разгадан. Придется прообразом русской Венеры
самой быть  Милосская вовсе отбилась от рук.


* * * (На поиски пускаясь рифмы точной)   27.06.2002
На поиски пускаясь рифмы точной,
настроюсь на протяжный гул трубы.
Какой трубы? Вы предложили бы
печную? Я – поклонник водосточной.
Когда губами мнет широкий раструб
ее неугомонный аквилон,
то выглядит весь ряд других пилястр-труб,
как строй филармонических колонн.
А то борей проносится по крышам,
рождая звук упругий жестяной,
и мы вдвоем с котом соседским рыжим
вольны мечтать об участи иной.
Он из окна мне лапою помашет,
и я прочту пять самых новых строф.
Ему не слышно. Только нами нажит
общенья опыт. На язык ветров
переводимы разве наши фразы,
но к музыке дворовой мы с котом
пристрастны оба… Славно нынче вязы
шумят, ты говоришь? И я о том…




* * * (На улице поземка снег метет )   27.06.2002
На улице поземка снег метет,
а здесь – ни ветерка, ни дуновенья.
И где отыщет сочинитель тот
порыв безудержного вдохновенья,
который, если доверять молве,
готовые ему диктует строчки…
Не верь толпе, поэту-одиночке
верь. Без царя живет он в голове,
и только легкий ветер в ней по две
вздымает рифмы, словно ленты вслед,
уносит мысли. И концами лент
играет, репетирует балет,
к ним прицепляя запятые, точки…




ПРИМЕРЫ НЕЭРОТИЧЕСКОЙ ЛИРИКИ   27.06.2002
* * *

Уже светает. Потушу свечу…
Перелистнув забытый томик Дао,
признаюсь: нежный друг, все то, что я хочу
сейчас,  так это чашечку какао.



* * *

Темно за окнами, и тихо дождь идет.
Неторопливо наступает утро
неприхотливой неги, и грядет
за ним ленивый день. Мой сон крадет
любимая. Мы слушаем: идут ра-
змеренно часы, и Камасутра
до вечера нас терпеливо ждет.



* * *

Перед рассветом одинокой астре
в хрустальной вазе на моем окне
подобна ты. Об этом в Кока-Шастре
читал я, но фантазий в тишине
довольно. И твой шепот громким мне
покажется, когда ответишь не-
хотя на мой вопрос: "Который час?"  "Три".



О, женщины!   27.06.2002
О женщины, вам имя дал сэр Уильям,
и я ему перечить не берусь,
но всякий раз при каждой встрече тщусь
поверить,  грош цена моим усильям.

Ни шанса классик не оставил мне.
Я знаю: все старания бесплодны,
и снова мой в сраженье гибнет флот, но
на плот случайный, преданный волне,

вскарабкиваюсь, вновь на горизонте
прибежища ищу на берегу
далеком, где сует я убегу
и позабуду все. Меня не троньте,

когда найдете там. Прибрежных скал
я буду наблюдать суровый облик,
движенье солнца, на волнах его блик,
базары птичьи… Боже, что искал

я в жизни прежней, лишь усмешкой грубой
припомню. И прелестный Калибан
мне станет другом или местный Пан.
Впредь не намерен грезить я Гекубой.

Что мне она и все, кто ей под стать?
Что им любовь  подобие стакана
воды, что выпить им наверняка на
пять-шесть секунд занятье. Опростать

сложнее флягу мне, привык которой
я доверять. Давным-давно она
подруга мне, примерная жена
и в горестях моих помощник скорый.

Что ж, буду лучше я, как тот утес,
что волнами объят, но твердь гранита
крепка. Все локти, локоны, ланиты,
лукавство, лесть и проливанье слез

по поводу любому  сей музей,
достойный галереи Эрмитажа,
храню. Но лишь услышу: "Верь мне!"  даже
не вспомню я о них. Душою всей

стремлюсь я снова снаряжать суда
для плаванья в неведомые дали.
И что мои все клятвы? Угадали? 
Слова, слова, слова… Шумит вода,



скрипят борта. Любезный мой Протей,
от домоседства ум не разовьется,
вновь друга удержать не удается
тебе от легкомысленных затей,

прости. Венецианский генерал,
когда бы знал, чем кончит, вероятно,
перекроил бы жизнь на новый лад, но,
хотя на час, счастливцем бы не стал, 

избранником судьбы, кому досталось
сокровище. За муки ли его
она любила или оттого,
что мавр боготворил ее? Но малость

любая, вдруг подброшена судьбой,
сулят нам бесконечные невзгоды.
"Лишь тот достоин жизни и свободы,
кто каждый день идет за них на бой".

Готов и я. В союзники другого
я классика назначил. Берегись,
противник мой! И устремленным ввысь
тряси копьем и славословь… Но слово

одно, что я на знамени пишу,
и для тебя, я знаю, означало
чуть более, чем ничего. Сначала
давай начнем историю, прошу.

И вновь немало шума натворим
на пару, не от прихоти единой 
для страсти, нам с тобой необходимой,
как воздух. Так давай же подарим

их именем другим. Отныне имя
вам, женщины,  но лучше промолчу.
Я про себя те имена шепчу,
но выбрать не умею между ними.

Молчит достойный сэр, чему-то рад,
как будто. Блеск в зрачках его играет.
Наверное, он тоже выбирает
для вас одну из мыслимых наград.

Потом воздастся вам за меру мерой,
не от меня. Я заплачу вполне
сейчас, покуда платите вы мне
за веру  пусть не верностью, но верой.


облака и утюги   27.06.2002
из Самуила Маршака



Летела стая утюгов.
Держала стройный клин
из сумрачной страны снегов
в край солнечных долин.

Нет в этом странности. И будь
ты даже не утюг,
устав от холодов, свой путь
планируешь на юг.

И думаешь, как утюги,
хотя б на месяцок
бежать морозов и пурги.
Сей замысел высок,

и с ним ты не заметишь, как
внезапно воспаришь
сначала, скажем, на чердак,
потом  повыше крыш.




Тянулись с юга облака
веселой дружною гурьбой,
свой перелет издалека
свершая в бледно-голубой

стихии. Верно, не найдешь
ты необычного и тут:
озимые, овес и рожь
посеяв в срок, давно их ждут

крестьяне, взоры к небесам
подъемлют. Снеговой покров
надежный нужен всходам. Сам
узнаешь: перст судьбы суров.

Он там тебе укажет цель,
где без тебя не обойтись,
и пусть за тридевять земель,
ты смело устремишься ввысь.





Однако наши утюги,
полет замедлив свой,
уже пошли писать круги
над лесом, за листвой

густою различив стога
и дальний сенокос,
они воскликнули: "Ага!"
Задрав свой острый нос:

"Привал!"  скомандовал вожак, 
"Кто нас торопит?" Но
заметил, будто на дрожжах
растущее пятно

над полем цвета молока.
Отважно запыхтел
и молвил: "Это облака,
слежу черты их тел".




Увидев, как железный строй
взмывает вверх навстречу к ним,
смутились облака. Настрой
беспечный, что необходим

в пути, утратили на миг.
но огляделись. Миг истек.
Куда лететь им  напрямик?
А то пуститься наутек…

Вопрос решили без труда.
Мгновенно побеждаем страх
волшебным словом "ерунда".
Произнесешь  и на парах,

на всех парах нестись готов
вперед, туда, где в аккурат
фигур воздушных и финтов
торжественный идет парад.





Когда художником творим
шедевр  он входит в раж, 
а мы в смущенье говорим:
"Высокий пилотаж!"

О, бочка, штопор и петля 
придуман всякий трюк
не лишь одной забавы для.
"Ныряет, как утюг," 

так выражается народ,
ревнитель языка.
Иной изящный оборот
парит, как облака,

величественно в вышине,
естественно весьма…
От этого, ты знаешь, мне
отрадно. Я с ума




не от причудливых картин
схожу. Я рад и утюгам,
и облакам. Но, как кретин,
волнуюсь, лишь услышу гам

внизу на поле. Похвальбу
там источая, голосят
селяне: бросили косьбу
и только взглядами косят

на небо, где уж облака
готовятся продолжить путь,
подставив утюгам бока,
чтоб те пригладили чуть-чуть

им перышки. Опрятный вид
своей наружности тому,
кому изящный вкус привит,
небезразличен. Самому





тебе приятно… А когда
тебе приятно, то
другим ты сделаешь куда
охотнее  во сто,

а может, даже в двести раз 
приятное. Речам
таким, ценитель мудрых фраз,
сам Фрунзик Мкртчян

учил нас. И пускай с тех пор
немало лет прошло 
(и вновь в непримиримый спор
с добром вступает зло),

но слово верное опять
дороже серебра
и злата. Зла нам не унять,
но не жалей добра.




Позволь же встречу ту в верхах
я до конца перескажу.
Не я витаю в облаках,
а утюги. А я твержу

все то же: за добро добром
тебе отплатится. Спеши
его свершить. Того пером
не описать, как часть души

своей другому ты отдав,
богаче станешь. Но взгляни:
вот облака. Что их состав?
Один лишь пар. Его они

дают частицу утюгам,
чтоб те свободные парить
могли к далеким берегам
и жребий свой благодарить





за эту встречу, что могла
и не случиться вдруг.
Что было бы тогда? Дела 
табак. Лететь на юг

без топлива… Кошмар! Любым
твоим надеждам крах.
А тут  простором голубым
пари, и на ветрах

планируй. Только не на всех,
а на попутных лишь.
Но свой планируешь успех
ты ясно. Долетишь.

А если кто не верит, с тем
ты заключи пари
на крупный выигрыш. Затем 
пари себе, пари.



Вот рассужденья утюга,
как я себе представил их.
Досужих вымыслов слуга,
возможно, я неправ, и лих

слегка мой краткий репортаж
про суть явлений и вещей
природу. Ни гроша не дашь
ты за него. Не сваришь щей

со мной, любителем острот
невнятных… Увлечен игрой
словесной, набирая в рот
воды, случайное порой

движенье выразить я тщусь
одно  что с юга, что на юг 
от приземленных наших чувств
к возвышенным, мой юный друг.


2001


* * * ( Приснятся вновь брандмауэры...)   27.06.2002
Приснятся вновь брандмауэры, шахты
фронтоны, шапки снега на карнизах
и скрип лопат… Под этот шум в ушах ты
не вспомнишь о нелепых парадизах

под эти марши, лестничные клетки,
на чердаке веревки бельевые.
В углу  котята. Нет тебе жилетки.
Заплакать, что ли, в самом деле? Выи

склонить не позабудь. Там дальше  балка
и черный ход. Овал оконца. Дверца
чуть-чуть скрипит. Чего-то нет, и жалко
чего-то. Вдаль готово мчаться сердце

по памяти, наощупь, осторожно.
Ах, Батюшков! Ах, матушкины сказки…
Кому расскажешь, будто бы нарочно
все выдумал, не подлежат огласке

сны. Разве что в стишке. Но как неточно
звучат слова. И не поправишь. Тенью
становится любой предмет, заочно
воображенный. Только наважденье

все длится. Так охота прикоснуться
к стеклу рукой, увидеть крыши, небо,
знакомый купол. Вот когда проснуться
нельзя уж будет, здесь остаться мне бы.


* * * (Ради Бога, трубку дай...)   27.06.2002
Ради Бога, трубку дай,
ставь бутылки. Перед нами
даль темна. Не окликай
век былой с его делами.

Канул в Лету он. И блажь 
разбирать приметы, даты.
Буря мглою кроет наш
новый век, и полосаты

только версты на пути
различаешь ты в метели.
Все же, как тут ни крути,
надо ехать, в самом деле.

Так пошел же, погоняй!
Да за полость полушубка
штоф не прячь, а лучше дай
пригубить. Ах, где же трубка?

Свет не в радость без нее.
В веке прошлом, позапрошлом
было разное житье
у поэтов. Но и в пошлом,

и в ничтожном быте дней
лишь табачный дым глотая,
все могли они верней
позабыть. И с дымом тая

в стылом воздухе, печаль
уступала час восторгу.
Вскачь дорога мчалась вдаль
прямо с горки да на горку.

Жизнь  телега. Что ни век,
то колдобины да кочки.
Но следы от тех телег
в каждом веке  строчки, строчки…

Что ж, в отчизне дураки
и дороги знамениты,
да еще  в конце строки
клякса жирная  пииты?

Ты пиши, не причитай.
Скажут люди: был писака.
Не сочти за труд, однако,
ради Бога, трубку дай.


* * * (Изящной статью скромных юных жен)   17.06.2002
............Владимиру Колбасову

Изящной статью скромных юных жен,
изгибом шеи, локоном и лбом
не то чтобы я был приворожен,
но лишь глаза закрою, в голубом
все тот же образ, будто в синема
старинном, узнаю. Виденьем пьян,
брожу весь день. Не то она сама
тому виной, не то волшебник Ян,
что ведал тайной времени: анфас
и профиль женский, данные холсту
в залог, искусней прочих сцен и фраз
премудрых нам заполнят пустоту
во времени. Сознание верней
ничто не сохранит, как этот лик.
О чем же, право, если не о ней
и в самом деле вспоминать привык
рассеянный твой ум, когда решит
представить ясно: этот город, век,
чужую жизнь. Загадку разрешит
знакомый силуэт. Дрожанье век
красавицы волненье выдаст вдруг
понятное и близкое весьма.
Невольно озираешься вокруг,
как будто сам за чтением письма
чужому любопытству обречен.
Внезапный шум тебя бросает в дрожь,
застав врасплох. Но только, что почем,
ты знаешь. И всегда недодаешь,
боясь продешевить, страшась восторг
свой выдать, объяснить, свести на нет
нелепый стыд. Куда обычней торг.
Естественней, чем слово, звон монет
порой звучит. Назначена цена
всему, и чувства входят в прейскурант.
Но посмотри, как трепетна она,
как беззащитна. Одинокий бант
на животе скрепляет блузу. Да,
беременна она, но сжав листок,
так грациозна. Бледная звезда
сияет в небе. Этот мир жесток
и мрачен. Слабый свет издалека
не сделает добрее и ясней
его. Но он изменится слегка.
Все ж без нее он не таков, как с ней.
Преображен, как некий душегуб,
что отчего-то вдруг смягчит свой нрав,
случайно проследив движенье губ,
услышав шепот, слов не разобрав…
А сам ты, различая стулья, стол,
нить жемчуга и карту на стене,
уже возводишь чувства на престол
величия  в их собственной цене.

Дав волю дидактической строке,
я устыжусь ее и вспомню дам
совсем других  тех, с кем в парадняке
невзрачном вместе кушали Агдам,
с которыми не раз делили снедь
нехитрую на кухоньке сырой
и до поры, когда начнет яснеть
за окнами, пытали их игрой
на треснутой гитаре без колков
и песнями цыганскими. Сулят
они веселье, дивно бестолков
твой устремленный в будущее взгляд,
когда поешь ты о ночных кострах,
дорогах и кибитках расписных,
светла твоя печаль, неведом страх
в предчувствии побед и грез иных,
обещанных судьбой. О дамы те,
как будто было ожиданье им
привычно и забавно. В темноте
слепая нежность, сигаретный дым…
О чем они мечтали в том дыму?
Воображенье в предрассветный час
подсказывает пылкому уму
все, что угодно. Только научась
терпению, они своим теплом
дарили нас, вниманьем чутких душ.
Кто должное воздаст им, поделом
прославит их, в их честь сыграет туш,
напишет их портреты, на века
запечатлеет нежные черты,
достойные того наверняка
уж более кромешной суеты,
под власть которой так стремится наш
несносный быт? Да разве только тот,
кто кисточку возьмет и карандаш,
ей способ воспротивиться найдет.
Мгновение умелою рукой
изобразит, а в нем все существо
минувших дней. Найдется ли такой?..
Да что я? Все вы знаете его.

2001


Дни без тебя   17.06.2002
Дни без тебя, дорогая, проносятся вереницей,
будто вагоны товарного, мелькают, как четки в пальцах
клирика папской церкви, епископа или прелата.
Счет им вести – вернее нет способа накрениться
кумполом в пущем усердии и угодить в палаты,
где не особенно хочется числиться в постояльцах.

Нет уж, другая почетней сума и послушный посох,
как поводырь испытанный, что верит в руки пожатье
да исповедует принцип “туда ему и дорога”,
путнику в утешенье, запутавшемуся в расспросах.
Впрочем, блужданье по местности – надуманная морока.
Лавры на лисьей охоте и не помышлял стяжать я.

Дерзкий побег мой окончен, и славно, что рядом море.
Там, где прибрежные волны гранитные камни точат,
впору себя представить героем из детской сказки,
что ото всех ушел. И твой голос звучать в миноре
волен  никто не подслушает, о чем он, терзая связки,
то закричит внезапно, то что-то себе бормочет.

Здесь все во власти норд-веста. Настроясь на шум прибоя,
он, как маэстро неистовый, безумствует в этом зале:
властно качает колонны и треплет густые кроны –
хоры для всех пернатых. Порой их галдеж с тобою
мы толковали по-своему, но что-то теперь и вороны
предпочитают помалкивать  должно быть, что все сказали.

Помнишь то стихотворенье, где ворон сел на окошко,
но, посмотрев на поэта, завязывать с ним разговор он
нужным не счел и молча отправился восвояси.
Бог мой, о чем это я…. Слегка не в себе, немножко
пьян, и для всей этой публики, скучающей на террасе,
выгляжу сам точь-в-точь, что тот говорящий ворон.

Тут ближе к вечеру людно, торгуют вином менады,
джаз-оркестр в ресторации заверчивает пассажи.
Кормят туристы чаек, за пирсом мелькают яхты…
И забредая в дюны, слоняясь по променаду,
вдруг удивляешься странному чувству: в таких краях ты –
только деталь в пространстве величественного пейзажа.

Надо бы здесь поселиться, построить свой домик с башней 
можно из черного дерева  или слоновой кости,
и представлять грядущее, как вид из окна. Назавтра
преображая его без жалости в день вчерашний,
в схожести их обнаруживать отраду сродни азарту
тех, кто готовит заранее памятник на погосте.

Дни без тебя, дорогая, похожи на дни Помпеи,
но не последние: будто бы осталось две-три недели,
вроде спокоен Везувий, еще не дымится Этна.
Можно придти на вокзал, сесть в поезд, войти в купе и
все позабыть поскорее. Нелепа и несусветна
мысль о неизбежности  что проку в ней в самом деле?

Не оттого ли коняге в бока мы вонзаем шпоры,
жмем до упора на газ и крепим паруса по ветру,
чтоб, обгоняя время, предчувствовать беззаботно
все, что нам прочат те, с кем едва ли уместны споры…
Но ведь созвучья, аккорды и ритмы звучат свободно,
не выбирая, какому потом подчиниться метру.

Верно: мелодии, строфы подвластны иным законам,
в силу которых естественно в реальности иллюзорной
вновь обрести желанья, позволить им воплотиться
в образе необычайном, до сей поры незнакомом.
Так, доверяясь инстинкту, свой долгий свершают птицы
путь… Чем наитие хуже – ну, скажем, трубы подзорной.

Воображенье, пустившись вдогонку за герром Цейсом
в новую терра инкогнита, где терпит любой бумага
дикий сюжет, решает испытывать персонажа.
Биться с драконом, в горы карабкаться за эдельвейсом –
все ему нипочем, но вот откроется сходство наше
и в бледном воздухе сумерек проявится бедолага.

Сядет напротив и смотрит, не ведая, чем окончит
дни без тебя, дорогая (как жаль, не выходит рондо).
Cкажешь ему  взовьется (отвага в глазах и ярость),
словно солдат на бруствер, на шест деревенский кочет...
Может, и вправду, достойней, чем глупую встретить старость,
пасть смертью храбрых на этой стеклянной линии фронта.

Мне же  пора. Постепенно картинку калейдоскопа
мир изменяет, таинственный эффект от его вращенья
не опровергнет истины, разведанной в алкоголе.
Ветер относит звуки мелодии. Рвет синкопа
ритм. Душа, как будто устав пребывать на воле,
ждет повеления свыше и жаждет порабощенья.

Что ж, возвращайся в отель, пожелай портье "доброй ночи",
в номере выпей снотворное, последнюю рифму вымучь
и усни безмятежно, как будто объятый лавой,
сон, наблюдая о том, как вращая безумны очи
и усмехаясь в усы, вдохновленный грядущей славой,
кисточкой мажет палитру какой-нибудь Карл Ефимыч.


Зайду под арку   17.06.2002
* * *

Зайду под арку, но спешить домой
не стану. Задержусь у старых баков
помойных. Этот запах одинаков
почти всегда. Он ямб разбудит мой
печальный и восторженный. На пять
шагов я отойду. Уже не слышен
дух мусорный. Но странно: вот опять
летит строка, полет ее возвышен.
Покружит по двору и со двора
взметнется вверх. Колодезные своды –
свидетели шальной ее свободы –
качнутся…
Капли падают. Вот-вот и
начнется дождь, чтоб лить, как из ведра,
всю ночь. Как будто нет другой заботы
у нас. Ему отстукивать по кровле
свой ритм, а мне – внезапных строк ли, строф ли
на клавишах до самого утра.



ЗАТВОРНИКИ ЗАДВОРОК   17.06.2002
I

Уже давно уснул Владивосток,
дневная жизнь в Париже и в Нью-Йорке,
а здесь – играет соло водосток.
Под этот блюз вечерний на задворки
сойдемся мы перебирать слова,
искать их смыслы новые и рифмы
к ним подбирать. Досужая молва
не сможет помешать нам. Затворив мы
себя, на эту участь обрекли
специально. Так напиток затворенный
хранит свой дух. Упрям ли, горек ли,
молчит и голос одухотворенный
до времени, точнее, хор. Вина
не наша в том. Идет процесс броженья.
Умов? Напитка? После вкус вина
оценит критик, винодел решенье
объявит. Лишь палач или портной
с решеньем медлит: главное – примерка
в их деле, а у нас вина – виной,
вино - вином, и cogito нам ergo
(благодарим латынь за щедрость) sum.
Не станет вдруг изяществом уродство,
но все же… Не вини за дерзость ум
в блаженном состоянье сумасбродства.

II

Итак, представить вам необходимо
задворки - место, где обычно мы
и обитаем. Чаще нелюдимо,
а то затеем пир. Иной чумы,

увы, искать для этого не надо:
то новый в жизни родины облом,
то за границей хулиганит НАТО,
то снова здесь - зверинец за стеклом…

Зато не страшен нам ни лютый ворог,
ни наш разбойный литератор-брат.
Мы - скромные затворники задворок,
и часто воздается нам стократ

за то, что мы, не мысля отдаляться
от мира, свой придумали отсчет
для времени. И дольше века длятся
дни наши, помним их наперечет.

Теченье их затворнику задворок
в секунде каждой важно угадать.
И дворник наш, приверженец разборок,
нас выучил: дается благодать

нам грешным, для сочувствия рожденным,
тогда, когда усердный труд души
не посчитаем мы трудом поденным,
а он заточит нам карандаши…

III

Искусство - дело вкуса. Хлебных корок
нам вкус знаком. То дорог нам бифштекс,
то нечем за творог платить. Задворок
затворникам всего важнее текст,

а не предмет, что лишь воображенью
доступен, только если все же он
не сделает вреда стихосложенью,
недаром, значит, был воображен.

Проем двора и свет в окне каморки,
внутри кушетка, стол и табурет,
на нем поэт. Вообразить задворки
труд невелик. Дополните портрет:

представьте вдруг чужой души потемки,
как будто яркой лампой осветив.
Сей образ - не сюжет головоломки.
Там пара строф, восторженный мотив

и чувства те, что, верно, вы поймете,
когда не забывали здешних мест.
Едва ли не пора на этой ноте
поспешно нам окончить манифест.

Но что же дальше? Остается ворох
бумажный, рукописные листки.
Сгодятся для расхожих поговорок
две-три строки… Но мыслями легки,

мы тем не опечалимся. Печали
пусть источает признанный кумир.
Его уже всей славой увенчали.
А скромный, не зачитанный до дыр,

вполне утешен бард, затем что дорог
нам ваш приход сюда, затем, что мы
без вас - лишь завсегдатаи задворок,
азартные, но праздные умы.


Настанет время...   31.05.2002
And indeed there will be time…
T.S. Eliot


Наступит неурочный миг, когда
оно настанет, это время. Скоро.
Внезапно нас постигшая беда
растопит воск взаимного укора,
непониманья, отчужденья, слов
случайных. Подбирать остатки пира
сбегутся мыши изо всех углов.
То, что зовется дыркою от сыра,
они оставят нам, и в темноте
мы ощутим покой и запах дыма,
и, как не знаю сам, отыщем те
слова, что нам сказать необходимо
друг другу. Если больше нет огня,
то в холоде душевного недуга,
в бесчувствии до наступленья дня
как нам дожить и чем согреть друг друга?
Покуда мы с тобой разлучены,
как две свечи в подсвечниках на разных
концах стола. Гореть обречены
в час праздника в стараниях напрасных
продлить его, мы были. Но прости
сравненье это. Праздничным убранством
мы не были, конечно. Обрести
дар речи, чтобы справиться с пространством
такой огромной гулкой черноты
пытаюсь я. И образы, и фразы
ищу, чтоб воплотить твои черты
хотя бы в них. Вот так, должно быть, стразы
шлифует увлеченный ювелир.
И есть ли смысл в его работе мелкой,
в желанье тайном осчастливить мир,
быть может, что искусной, но - подделкой.
Но как еще добыть мне то тепло?
Незримый свет, неясное горенье
хранит в себе ослепшее стекло.
Хрустальное зерно стихотворенья
рождается, и примесью свинца
пусть будут в нем остатки нашей боли.
Когда услышишь ты его, лица
уже не разглядеть мне. Оттого ли,
что гранью преломлен рассветный луч,
сверкнут твои глаза, - я не узнаю.
Давно молчит рояль, потерян ключ,
погиб барон, и музыка иная
звучит вдали. Оркестр полковой
походный марш играет, и кому-то
чай наливают… Прежний облик твой
я представляю. Странная минута.
Из прошлого видений давних ряд
плывет передо мной. Как перьевые
живые облака они парят,
и в них ты та, какую я впервые
увидел, ты - такая, как была,
когда кричали: "Плотники! Стропила
крепите выше!" Ночь белым-бела.
Настало это время. Наступило.

2002


На улице поземка снег метет   31.05.2002
* * *

На улице поземка снег метет,
а здесь - ни ветерка, ни дуновенья.
И где отыщет сочинитель тот
порыв безудержного вдохновенья,
который, если доверять молве,
готовые ему диктует строчки…
Не верь толпе, поэту-одиночке
верь. Без царя живет он в голове,
и только легкий ветер в ней по две
вздымает рифмы, словно ленты вслед,
уносит мысли. И концами лент
играет, репетирует балет,
к ним прицепляя запятые, точки…





УЛИЦА    29.05.2001
Б. Розенбергу

Застыла тень, упав на мостовую,
охапкой искр трамвай осыпал мост.
В гирляндах звезд цирк, праздник торжествуя,
гимнастов выпускает на помост.

В закатный час здесь строй домов малинов.
Не ухожу, как взятый под арест,
от этих мест и, голову закинув,
смотрю, как в небе золотится крест.

Чужим созвездием он мутный мрак прорезал
над церковью, где - сколько лет? - Бог весть, -
как чью-то честь, хранит безглавый жезл
под ржавчиной сверкающая жесть.

Уста сухие жаждою молитвы
вымучивают слов неверных тлен;
как Гуинплен, на щеки шрам от бритвы
не получу, не преклонив колен.

Тяжелых дум не мерит тяжесть гири;
будь счастлив тот, кому хватило сил,
кто дальше был Литейного четыре,
но все же ближе родовых могил.

Кто даст им знак, осыпав звездной данью
над городом тоскующий чертог,
пасть ниц у ног, дать вольность покаянью,
чтоб лет минувших обрести итог?

Полуиздохший зверь одышкой зыбкой
кумач качает, как гнилую снасть;
и тот, кто в пасть ему смотрел с улыбкой,
уже не мнит напрасно не пропасть.

Так хочется, когда вершит арена
для павших гладиаторов удел,
сует и дел - всего, что в мире бренно, -
бежать, хоть в мыслях, сквозь святой придел,

под своды Симеония и Анны,
где свой покой хранит пресветлый неф,
где, прозвенев, прощальная осанна
врачует боль и утишает гнев.

Той музыки далекой отголоски
не долетят под купол синевы;
вокруг, увы, как прежде: мусор, доски,
да горки отмирающей листвы.

Но все же клятв заученные гаммы
еще хранятся в закоулках душ.
Густую тушь зеркальной амальгамы
топчу шагами в отраженьях луж.

Вот так когда-то сердце, сбросив вожжи,
на искренний настраивали тон,
а что потом, что с нами будет позже -
не знали, не желали знать о том.

От прошлого с опущенной гардиной
забытых дат, давно закрытых виз
один девиз остался: “ По единой!”
Да стертый спуск на три ступеньки вниз.

Как всякий раз, собравшись в путь отчаянный,
оставь счет обретений и потерь,
глазам не верь... Но рюмочная, чайной
представ, для нас навек закрыла дверь.

А было дело здесь: забыв юродство,
ханыги, не смочив густых бород
и бутерброд едва засунув в рот свой,
благословляли весь честной народ.

Томлюсь тоскою, как похмельной жаждой,
бьет память током, как потертый шелк,
короткий шок - у подворотни каждой
осколки, тот же запах - портвешок.

И снова, как к открытию сезона,
пространство время обращает вспять,
считая пядь короткого газона
до арки дома номер тридцать пять.

Гитарный гриф и в пальцах медиатор
здесь пыльный луч выхватывал из тьмы,
здесь знали мы: нам целый мир - театр -
даст прав у жизни не просить взаймы.

Величье, слава, прочие химеры
нам снились, чтоб с судьбой затеять блиц,
чтоб с наших лиц предчувствие премьеры
не стерла злая нищета столиц.

Но юность отыграла марш бравурный;
любой надежде свой отпущен срок, -
и, как оброк, окурок бросив в урну,
встав на порог, не преступлю порог.


Не нужен повод, памяти доверясь,
войти решиться сквозь воротный створ
в забытый двор, где спичкой жегся херес
и суд людской творил нам приговор.

Зачем забыть пытаюсь, для кого лгу,
как мальчик осмелевший, глуп и груб,
здесь, будто губ от горлышка подолгу,
не отрывал подолгу губ от губ.

Как детский смех - воображенья ропот,
песка сырого под подошвой хруст.
здесь слепки чувств, как маски. Первый опыт -
оригинал. И прав, быть может, Пруст.

Прошедших дней я преданный каноник:
сто грамм и на закуску карамель;
и мой Кармель бетонный - горка-слоник,
взбираюсь на нее... В своем уме ль?

К оконной раме взглядом припадаю.
От лет былых бояться ль мне улик?
От лампы блик слепит. Здесь иногда я
знакомый вижу силуэт и лик.

Mon cher ami, судьбе скажу merci я
за счастье в бедности. Пусть ставят нам на вид,
что рок сердит, что в обществе “ Россия”
с последних акций выплачен кредит.

Недолог, словно век кавалергарда,
распутства, пьянства беззаботный век;
как фейерверк, сверкнет в окне мансарды
и пыль стряхнет с прожженных солнцем век.

C кленовой ветки красный лист сорву я,
в петлицу ткну, как памяти медаль.
Пред нами - даль. Пройди сквозь Моховую
и оглянись на пройденную даль.

29.10.89



Комментарии к одной фотографии    29.05.2001
Когда мой друг сидит и ковыряет
меж пальцами ступни своей босой
у моря, и с прибрежной полосой
морской прибой такое вытворяет -
что тот сатир, пленившийся красой
той юной нимфы... Всякий стыд теряет,
резвится вкруг нее и ударяет
копытом звонким оземь, как осой
ужаленный туда... Но это место
должно быть вам известно, не о нем
мы речь ведем и ежели ввернем
его сюда - то будет неуместно.
Над морем ветер бешеный, от рук
отбился он и пенными валами
играет... Но любимыми делами
кто увлечен - тот суеты вокруг
не замечает... Тихо рядом с ним
там девушка сидит и вышивает.
Так мир устроен, тем и выживает,
наверно, он, что ремеслом своим
в нем каждый занят: скажем, кренделя
печет пирожник, сапоги тачает
сапожник, а учитель - отучает
ругаться деток воспитанья для.
Торговец там стругает колбасу,
сантехник там усердно чистит ватер-
клозет, и, оставляя полосу,
уходит гордо в небо авиатор.
Но тот, кому создателем удел
иной назначен, – внемлет благодарно
высоким мыслям... То - великий дар, но...
Но тот, кто этим даром овладел, -
свои надежды, помыслы и дни
ему уже без страха доверяет...
И голос мой одно лишь повторяет...
Прошу: его, мой Боже, не спугни,
когда мой друг сидит и ковыряет
меж пальцами босой своей ступни.
07.10.96



ПРОГУЛКИ    29.05.2001
поэма

памяти собаки поэта Кривошеева,
с достоинством носившей свое гордое имя,
декларировавшее ее несомненную
женственность - но не черты характера.


I
Как-то вечером в субботу
утомленный праздной скукой,
сунув босы ноги в боты,
я пошел гулять со Cукой.
В небе солнце догорало,
в люках ручейки рыдали,
здоровенные кораллы
с крыш печально опадали.

Сука вензелем по снегу
свой экслибрис начертала,
вслух цитируя де Вегу
для окрестного квартала.

Ветер, обдувая баки,
побуждает нас к занятьям
умственным. Не то собаки -
вечно что-то обонять им

нужно. Нет, я не с упреком,
я с иною мыслью... Бред, но
по весне к воздушным токам
всем прислушаться невредно.

Латинянину и греку,
даже торе я не вторю...
Мысль о бренности от века
нам дана - memento mori.

Жизнь - не долгое, но чудо,
и, внимая этот запах,
радуйся же ей покуда,
ты стоишь на задних лапах.

Я несу порою дичь, но
я не бард и не вагант, но
напеваю мелодично,
шарф забросив элегантно

на плечо развязным жестом,
на разгул весны взирая,
наслаждаюсь совершенством
без конца ее и края.

Как барон среди поместий
озирает оком гордо
все свои владенья вместе,
так и мы. Собачья морда

знает цену всем на свете
истинам, что ненароком
нас порою ловят в сети
ложных принципов, пороком

любопытства страсть считая.
Мы совсем иного мненья,
и готовы пасть, читая
в ваших взглядах тень сомненья

вам порвать... Не всем породам
жажда подлинных открытий
свойственна; за поворотом
ищет поворот событий

только тот, кому довлеет
замысел драматургии,
только тот, в чьем сердце тлеет
искра творчества. Другие

мирно ждут судьбы участья
в лености благополучья.
Мы же сами ищем счастье:
не мое - хотя бы сучье.

Все возможные сюжеты
нам подходят в этой драме,
их мы тут же на манжеты
пишем, шествуя дворами

мимо музыки из окон
вдоль скамеек и помоек,
помня жребий свой: высок он,
как сказал великий стоик,

в долговую опускаясь
глубины изрядной яму...
Так и мы - во все пускаясь
тяжкие, идем упрямо

к цели; дует ветер в лица,
то есть в морды, так вернее...
Что нам пыл Аустерлица
и поход за Пиренеи!

Тот всегда узрит гримасу
страха на лице канальи,
кто за друга держит мазу...
Так по улице канали

мы с подругою ушастой,
принимая вид беспечный,
но воинственный - не шастай
зря под лапами. У встречной

публики давно в почете
наши удаль и бесстрашье.
Здесь мы на особом счете,
на щите - вся свора вражья.

Ризеншнауцеры, доги,
бультерьеры и мастифы
с нами сдержанны и строги,
и подчеркнуто учтивы.

Мы решительны, как в оны
времена первопроходцы...
Если даже все препоны
нам преодолеть придется,

если длинной чередою
встанут на пути преграды, -
пусть напополам с бедою,
в заповедном Эльдорадо

все же счастье обретем мы...
Ну, а если не покатит
нам и там - другим путем мы
двинемся. Путей нам хватит:

есть из греков путь в варяги,
из варяг - дорога в греки;
если даже в передряги
угодим мы, на орехи

нам достанется, пропишут
пусть по первое число нам, -
с нами цель, что нами движет!
Оставаться непреклонным

В обстоятельствах суровых.
Это что? - Не наш девиз ли?!
Плод инстинктов он здоровых
и, конечно, здравой мысли.

Впрочем, даже если смутны
мысли, своего добиться
мы сумеем. Мы - беспутны,
и с пути нам трудно сбиться.

Если даже Ариадна
нас своей заветной нитью
не снабдит - ну что же, ладно -
мы доверимся наитью,

безошибочности нюха,
зову сердца и союзу
сверхчувствительного уха
и разборчивого вкуса.

Только, так или иначе,
мы должны признать, что те, кто
ищут, что чутьем собачьим,
что посредством интеллекта, -

обретают, что искали,
но потом их почему-то
заберет в тиски тоска ли
вдруг, душевная ли смута

снова гонит их в дорогу...
Счастье нам на кой? Его ли
жаждем мы? Ведь, слава Богу,
нам даны покой и воля.

Сука, верная подруга
юности моей мятежной,
лапу дай, пожми мне руку...
Я ценю твой жест небрежный,

глаз твоих прищур печальный
я люблю. Тебе ириски
я припас. Пойдем же, в чайной
выпью я сто граммов виски,

чтобы дань отдать соблазну,
да отправимся обратным...
Подтвердила, что согласна
Cука лаем троекратным.

Но не тут-то было - тщетной
стала мысль моя: из сквера
вдруг раздался лай ответный.
Вот и принимай на веру,

так сказать, уроки Дантов
и Торкват. Пустое дело -
глазомер, удел педантов.
А собакой овладела

страсть к общению. Ну что тут
ты поделаешь - такое
с ней случается. И вот тот
поворот; и нет покоя

ей, а воля - только рвенье
всеми лапами к воротам...
Но остановись, мгновенье.
Что же там за поворотом?

Там-тарам иль что иное?
за кустами, за оградой
различал я стоны, ной, и
снова пламенной тирадой,

посвященной Cуке лично,
разражался неизвестный.
«Боб, веди себя прилично!» -
так я голос твой чудесный

услыхал тогда впервые.
Этот дивный голос мне бы
вечно слушать... Перьевые
плыли облака по небу,

в бледном сумеречном свете
чуть дрожали очертанья
фонарей, деревьев. В эти
странные часы мечтанья,

потакая своенравью
наших чувств, казнят рассудок
и уж если станут явью -
то в такое время суток.

Бедный пес от форте к пьяно
перешел в брутальном гавке.
Ты держала, как Диана
поводок и, томик Кафки

пролистав, не дула в ус ты,
опустив свой взор. Об этом
скульптор скажет: «Эти бюсты!»
А фотограф силуэтом

залюбуется невольно
и затвором объектива,
станет щелкать. Но довольно...
Медлить в поисках мотива

для знакомства я не стану!
Так решил, но волей злого
провиденья по карману
шарил: где же это слово?

Ведь хранил его допрежь на
этот случай, потеряться
как могло оно? Поспешно
надо было притворяться.

Не мое - собачье дело
сантименты этой встречи,
только всем ты овладела
существом моим и речи

даром, - видно, и подавно.
Молча в трепетном волненье
наблюдал я танец фавна
и пастушки в исполненье

звезд дворового балета,
их вращение по кругу...
Без ужимок этикета
понимание друг друга

есть талант. Что вы хотите:
свет собачий - та же свора,
невдомек прясти им нити
начатого разговора.

Стыд для них - не пережиток,
рудимент, хвоста навроде.
Боб, хотя на вид был жидок,
разрезвился на природе.

Не хочу сказать: манеры
песьи были некультурны,
но не знает чувства меры
тот, кто встанет на котурны.

Боб тиранил Cуку с тыла,
словно пьяный гладиатор.
Я лишь молвил: «Очень мило!» -
и позвал тебя в театр.

II

Так, как ждет игрок заезда
с непременным фаворитом,
ждал тебя я у подъезда
театрального и ритм

детской песенки забытой
все пытался ненароком
вспомнить... Ты не шла... Сердитый
взгляд бросал я гордым оком

на часы, на женщин, мимо
на меня смотрящих косо
кавалеров их... Из дыма
позабытой папиросы

ты возникла, так беспечна
и, конечно, грациозна
так, чтоб вновь меня обречь на
речь, слагающую косно

вирши... - Здравствуйте, однако
я вас видел где-то: или
вы на острове Итака
мне женою верной были,

или там, где ветры грубы,
и на скалах - птичье вече,
я оставил ваши губы
остывать до этой встречи,

или - Боже! - дрожь по коже,
и в глазах хвосты павлинов.
Неужели?! Как похожи!
Боже! И берет - малинов!

Или же - возможно ль, право,
в мыслях столько безобразья? -
Mon amie, ужели та вы,
та, которую вчерась я

встретил - так, увидев судно,
стал благодарить Фемиду
Робинзон и безрассудно
тотчас выпустил из виду.

Вспомнить страшно: о пропаже
я грустил - такие редки
от судьбы подарки. Даже
головой о табуретки

бился я... Однако, что же?
Как по зову одалиска,
вот вы здесь. Пойдемте в ложи,
я хочу смотреть вас близко,

слушать ваш невнятный шепот
и дыханье, изживая
робость. Драма - жалкий опыт
страсти, если страсть живая

бьется в грудь упругим клювом.
Зубы сжав, дурное вето
я терплю, пока терплю. Вам
быть должно по нраву это.

Что ж, командуйте парадом
и распоряжайтесь балом.
Мне довольно с вами рядом
быть. Сравнения с Танталом

неуместны - мучим жаждой
был я много дней, покуда
вас не встретил, - вспомню каждый,
как сплошной кошмар. О, чудо

избавленья! Как дотоле
жил я в суетных пирах, то
позабыто. Дайте, что ли,
утоленья два антракта.

Выслушайте два отрывка
пылкой речи бессловесной.
«Что вам надобно?» - как рыбка,
не ответьте. Мне б не лестно

это слышать было - и не
прекословьте... Не отнимешь
право быть жрецом богини
у меня... Ваш гордый имидж

мне для поклоненья важен.
будьте царственной и шалой,
не меняйте образ ваш... Он
в самый раз тогда, пожалуй.

Мной повелевать вам, право,
легче, чем играть на флейте...
Но куда сложней игра во-
ображения. Имейте

вы в виду: все роли, в коих
мы успех себе пророчим,
нас берут в полон. Легко их
мы играем, между прочим,

лишь вначале... без оглядки
мы- актеры, мы - таланты...
Но душа уходит в пятки,
и садятся связки, гланды

воспаляются... И немо
мы пространство озираем,
вспоминая: кто мы? где мы? -
только те, кого играем.

Я смутил Вас? Чем? - Обильем
слов?.. Цена им грош. Театр -
весь наш мир. Дружище Вильям
все сказал. И, плагиатор,

я со всеми со словами
скорлупы пустой не стою...
Будьте кем угодно, с вами
Бог, но лишь сестрою с тою,

что являться мне ночами
будет; брошен то ли в холод,
то ли в жар, сучить плечами
буду, будто бы приколот

я булавкой на одьяле,
пленник той, чье имя, статься
может, Дея... Илаяли...
Галатея... Эти святцы

я переберу, заглавье
страсти дам одно... Во сне я,
достигая сходства с явью,
буду въявь вас путать с нею,

буду, как теленок вымя,
ваших губ искать губами
и шептать в молитве ими
имя той... Но, впрочем, драме

длиться, медлить до развязки
миг - и тонкий рвется волос.
Нет, то не гортань, не связки -
то душа пытает голос...

Злоупотреблять так много
грех им (то есть вашим слухом).
Я ж в уме, и на Ван-Гога
не похож покуда - с ухом

все в порядке. Суть момента -
воздух алчет лихорадки...
Дайте же аплодисменты...
Дайте залпы из трехрядки...

Дайте руку мне... О, дайте…
Нет уж сил терпеть... Ну, вот и
хорошо. Теперь рыдайте,
смейтесь скрипки и фаготы.

Для меня судьба-жарптица
вновь свои роняет перья...
Не в далекий путь пуститься -
из-под ног поднять теперь я

не забуду счастье, кану
в нем. Высокой ради ноты
суй конечности в капканы
и башкой ныряй в тенеты...

Только вот, войдя, из ража
выйти не забудь. Награды
лишь посредством абордажа
добиваются пираты...

Полумрак убрал в пространство
публику - ужель стесняться?
Ваши скромность и жеманство
в призрачном мне свете снятся -

так, как во хмелю солдату -
честь девичья маркитантки.
- Что ж, пойдем. - Куда? - Куда-то,
вдоль заснеженной Фонтанки.

Там скажу: «Мадам, пропеты
песни все. К чему канючить?
Прислонитесь к парапету,
дайте, вас не уроню чуть!»

Говорил мне друг: «Эх, нам бы
увести кого попроще
не в хором бы, не в вигвам бы,
скажем так: в соснову рощу.

В этой роще нам любая
будет Моною да Винчи!..»
Только дело, знать, труба, я
вижу. Что поделать! Нынче

нивы сжаты, рощи голы,
все туман, все та же сырость.
Эх! Как жаль, что нет гондолы -
позабыли б грусть и сирость

в колыбели революций,
да судьбы бедовой нашей,
там, где небо - точно блюдце
перевернутое с кашей,

где кошачий дух и вопли
в арочных слышны утробах,
где скамейки все утопли
в бурых восковых сугробах.

Не догнать борзым и гончим
ветра в слякотном проулке,
где до смерти не окончим,
видит Бог, свои прогулки.

Осознать под силу это
лишь тому, кто в стае пугал
полуночных силуэта
ждет родного - там, где угол

виден в мутной перспективе;
тем, кто по фонарным пятнам
путь искал, в аперитиве
с килькой в соусе томатном

толк изведав; и, конечно,
тем, кто рифмы и размеры
здесь искал, небезутешно
к ним питая чувство веры.

С той поры и ныне, пане,
мы чисты друг перед другом.
Если же и мыться в бане -
только заодно. Но кругом

голова идет. О, где бы
нам не быть, мы вновь аэды -
там, где преломили хлебы
в час возвышенной беседы.

И теперь все в ту ж дуду мы
дуем, думами туда мы
все бежим. Да наши думы
дам не растревожат. Дамы...

Нас они предпочитают
вне иных страстей; наверно,
правы. Дело к ночи. Тает
вечер. Окна гаснут мерно.

Ты устала. Извини же -
всякий раз, что здесь бываю,
я, как статуя из ниши,
истуканом застываю.

У моста, в его проеме
вьются чайки у прикола.
Никого уж нету, кроме
нас, на набережной. Соло

нам буксир поет во мраке
на трубе своей негромкой...
Так печали все и страхи
исчезают... Там, за кромкой

горизонта над заливом
луч прожектора сверкает...
Что же, - хочешь быть счастливым -
будь им! - мудрость изрекает...

Ну а нет - так поделом мне:
вас, ma chere, - я не лукавлю, -
этим вечером в Коломне...
в памяти своей оставлю.

III

Чем раздумья, ранним утром
нет занятия дряннее.
Утром быть попробуй мудрым,
хоть оно и мудренее.

Встав, размяв зарядкой кости,
я мозги пытал задачей:
с чем идти к любимой в гости
(это ж вам - не хвост собачий).

Был бы я бы пионер бы -
завсегдатай задней парты -
наломал бы ей бы вербы.
Выход прост в начале марта.

Ну, а тут - с ума сходи, мучь
ты рассудок свой неловкий...
Был бы я Владим Владимыч -
обошелся бы морковкой...

Понуждать башку к открытью -
что у моря ждать погоды.
Не галантностью - так прытью
все возьмем. Что наши годы!..

Привыкать ли нам - угрозы
слыть нахалом и невежей
презирать. Но были розы
хороши весьма и свежи.

Пульс стучал под тонкой кожей,
таял у ресниц осколок
ледяной, и был в прихожей
поцелуй - не очень долог.

Суету любви не путай
с суетой сует, не слушай
слов, в объятия укутай
и неси, что Бог на душу

положил... Ко мне прильни ты,
я к делам подобным падкий.
Мне б ладони да ланиты,
локти, локоны, лопатки...

Мне б, чтоб помнить, час который,
было незачем, и ржавый
чайник закипал, за шторой
чтобы скрылся лик державы,

чтобы мотылькам, что бьют о
стекла такт, точить свой навык,
ну а мне - чуть-чуть уюта
и любви чуть-чуть вдобавок.

Пусть сквозняк замочных скважин
в страсти чуждой мне замешан, -
мне плевать, когда вальяжен
я, когда безумно нежен.

Чем воздастся мне, решать я
не хочу - гони, возница!
Пусть и тяжкое пожатье
чьей-то каменной десницы...

Пусть однажды, грешным делом,
буду я разочарован.
Что же - стану неумелым
слыть в любви, но мне дарован

был хотя бы миг, когда я
необуздан был, и значит,
счастлив. Розы, увядая,
дни цветенья не оплачут.

Чтобы сердце не постигла
участь черствого батона, -
рви, ломая в пальцах иглы,
первой нежности бутоны.

Но, увы, творец рассказа
должен об иных героях
помнить, и предвидеть сразу
все. Поди потом урой их.

К тайнам планов и коллизий
мы причастны, лишь покуда,
крадучись походкой лисьей,
не появится, откуда

ни возьмись, коварный случай...
И поймешь, как были хрупки
всех надежд, благополучий
замки. Объяснить поступки

действующих лиц, мотивы
их нельзя уже, понеже
вне твоей прерогативы
некто в комнате и те же.

Мой герой из главных! Да, я
о тебе забыл немного...
Милый Боб, твоя гнедая
вовсе не сломала ногу.

Выход твой самой судьбою
был поставлен, и оваций
был достоин. Нам с тобою, -
понял я, - не оставаться

здесь вдвоем на поле брани.
Я то знал: в моем лице на
всех врагов в своем таране
боевом ты шел на сцену.

Но поверь: истошным лаем
надрывался ты напрасно -
ты любим был и желаем.
Я же - лишь шатался праздно

непонятным персонажем,
текст своей нелепой роли
невпопад читая. В нашем
представленье поневоле

стал я автором, затем лишь,
чтоб разоблачить в итоге
самого себя... Ты внемлешь
мне, мой зритель, видишь, в тоге

легкой вышел я на форум,
но не речь - сюжет толкая.
В этой пьесе - бутафором
я остался. Герда Кая

встретила, Леандра - Геро,
Сольвейг, не поверив слухам,
дождалась бродягу Пэра
и погладила за ухом...

Вот и все. Что боле- Троям
рушиться не надо. Просто
рвать цветы легко героям
только маленького роста.
. . .

Как-то вечером в субботу,
поразмыслив о досуге,
я надел без спросу боты
и пошел гулять - без Cуки.
1988


Байкову    29.05.2001
Д. Байкову
на новый адрес

Уж третий месяц с нашей встречи.
Привык я в прошлое иначе
смотреть, как, скажем, в сумрак ночи
взирает беркут с диких круч...
Мне написать бы Вам короче,
сердечно пожелать удачи, –
но перед теми, кто далече,
есть искус – рвать с души сургуч.
Прощальные утихли страсти,
во избежанье глупой грусти
иду к жене я Вашей в гости
и от волненья ногти грызть
хочу. Хоть рано о погосте
еще мечтать, и в нашей власти
вполне – искать детей в капусте,
без Вас здесь все же жисть не в жисть.

Хотя... Щебечут птичьи трели
в листве, и на скамейках – крали,
вновь запах винный в чахлом гриле;
заветный шепчет мне пароль
Судьба... Но чтоб ни говорили
астрологи, иные врали, –
нам ставки делать по игре ли,
покуда козырный король

на златых пясках греет мощи
и пьет турецкий кофе, в гуще,
которого мой профиль вещий
до времени – ищи-свищи.
Что ж, друг Горацио, есть вещи,
что будешь хуже вора, проще
о них коль скажешь. День грядущий
грядет, и к нам написать в щи

мы не дадим. Пусть даже если
увидимся мы много после –
оно не повод, чтобы мысли,
душе спасенье посулив,
как на буфет, под череп лезли.
На небе облака зависли
над Охтой, я ж – почти что возле...
Будь счастлив, кушай больше слив.
12.08.90


Письмо в Израиль    29.05.2001
Привет вам, Леночка и Гриша,
простите за молчанье. Вас
я вспоминал, глушил ли квас
в России - или же в Париже
чего покрепче… Голуаз
порою раскурив, на крыши
Монмартра глядя от Сакр-Кёр,
полгода лишь спустя с тех пор,
как вы там были. На афише
"Поет мадмуазель Каас"
прочел - и сразу вспомнил нас
тому назад лет десять... Ближе
то время кажется вдали
отечества. По Риволи
гуляя, думал я: поди же -
когда-то, ведь, от этих ваз,
от Жанны д'Арк, от статуй в нише
был дальше я, чем папуас,
рожденный, скажем, в Могадише -
а ныне вот по рю де Грас
иду походкой нувориша,
и сам подмигивает глаз
французским женщинам бесстыже.
Ловлю в ответ лукавый взгляд,
что значит: мне благоволят
Париж, вся Франция и иже
весь мир, быть может. Пара фраз
на этом языке подчас
важней богатства и престижа...

Похоже, я вошел в экстаз
большой риторики. Прости же
мне, неуступчивый Пегас,
ведь я не лорд и не Мидас,
и на простой вопрос: "Que suis-je?"
готов ответить: ловелас.
Но все же мне милей a glass
of something strong and new events
and conversations with my friends.


О чем я думаю сейчас,
когда стоят у печки лыжи
в избушке, кочергой колыша
уголья? Жар уже угас,
и по углам примолкли мыши,
встречая год кота. "Атас!" ?
друг другу шепчут. - "Тише, тише..."
На небе звезды ? Волопас,
Медведица… Так пусть они же
дадут мне знак или наказ -
как бишь его - мой жребий свыше
укажут мне, назначат час
и место, где я встретить вас
смогу, а то того глядишь, и
век этот кончится... Места-с
есть неплохие: скажем, Кижи,
к примеру, или Гондурас.

05.01.99




Письмо в Израиль II   29.05.2001
* * *
Когда, бежав от суеты,
наедине с привычной ленью,
глушить в лесной избушке эль
я буду - на окне цветы
распустятся, в печи поленья
займутся, запоет метель
в трубе, и волк из темноты
даст голос - чувствуя томленье,
я вспомню город Кармиель,
друзей - и мысли к югу, к ним
потянутся нестройным клином
поверх лесов, полей и рек,
где сладок и приятен дым,
ненужный им турецкий брег
минуют, слева исполином
мелькнет гора, куда ковчег
причаливал… Полет ли, бег
замедлят мысли, и на длинном
пути предстанут им мицпим
на горных кряжах, лунный диск
осветит их, потом местечки
арабские, и вот вдали
проявятся огни, как свечки
на торте праздничном (изыск
мне сей простите). Повели
мне жребий, я презрел бы риск
и лень, рванул бы к электричке -
туда, куда меня несли
мечты, где площадь, обелиск
на ней, на нем же - птички...
Но чтобы не напиться вдрызг,
вздохнув, кальян достану с печки,
весь в паутине и пыли.
05.01.99



Друзья мои   29.05.2001
И.К. и Г.Л.

Друзья мои! Напялив фрак,
поправив баттерфляй мизинцем,
насупив бровь, что ваш Барак
для нежной встречи с палестинцем,
с изящной трубкою во рту,
в кармане с визой и билетом,
не знаю сам, в каком порту,
но буду принят Старым Светом.
Там некогда гуляли вы,
и жены ваши там блистали…
Посланцу с берегов Невы
милее станут те места ли
поэтому - не знаю. Смог
над Темзой в образе тумана
возвысит мой печальный слог,
небесная падет ли манна
мне в пасть открытую, когда
я к башне старого Биг Бена
взор подниму, сказав: "О да!"?
Иль на лицо мне брызнет пена
фонтана Эроса, и я
платок к щеке прижав, сердито
воскликну: "Дерзкая струя!"
Но вдруг предстанет Афродита
передо мною - этих мест
весталка, жрица Пиккадилли,
Она беспечный мой приезд
наполнит новым смыслом. Или
я забреду в случайный паб,
за стойку сяду с местным элем
тягаться и пойму, что слаб,
и мы с бродягами разделим
ночлег на барже, что стоит
невдалеке от Ватерлоо,
откуда утром чудный вид
на Тауэр-бридж. "Вам повезло. О,
вам и взаправду повезло!" -
мне скажет шкипер-забулдыга. -
"Вся ваша жизнь, добро и зло,
все ради этого вот мига.
Смотрите же, какой рассвет
вон там за башнями, за доком,
магический звенящий свет
над городом, над всем востоком".
Что значит он? И, глядя вдаль,
вздохну я, что бы он ни значил.
А где-то там цветет миндаль.
Нет, не цветет - еще не начал.

03.11.00



Бывает такое о зимнюю пору   29.05.2001
Г.Н.

Бывает такое о зимнюю пору,
когда непогоды стоят во дворе,
и нету тоске никакого отпору,
и нет никакого отпора хандре.

Медведи уже разбрелись по берлогам,
а птицы за тридевять скрылись земель,
и в чувствах простых, но возвышенным слогом,
кому ни признаешься, скажут: “В уме ль

своем ты? Таблетку прими аспирина -
он всяческий жар понижает весьма.
С ума не сходи. А сойдешь - посмотри на
термометр - тут, понимаешь, зима”.

О, я понимаю, я все понимаю,
но все-таки вас понимать не хочу.
Я лучше такси поскорее поймаю,
и даже не знаю, куда покачу.

Нет, знаю, конечно - в том доме заветном
печалям любым утолиться дано,
и всякий душевный порыв безответным
остаться не может, поскольку давно

хозяйке известен рецепт тот волшебный,
что прочь отгоняет тоску и хандру,
и там ко двору разговор задушевный,
а также возвышенный слог ко двору.

И те, кто изведал, как магия эта
сильна, признают лишь ее торжество.
Хозяйке-волшебнице многие лета
и низкий поклон за ее волшебство!
06.12.97


Декорация независимости    29.05.2001
из Давида Самойлова

Выйти под вечер, как будто
дерзкий побег совершая.
Слышишь, застыла минута,
наши ли судьбы решая?
Вдруг обернуться украдкой:
“Где вы там! Стража... Ловите!”
Сверзиться с лестницы шаткой,
выйти, немедленно выйти,
с чувством недальнего фарта,
с нервной истомою в теле...
Пусть неофиты бильярда
в сумрачном холле отеля
мерным своим перестуком
скуку гоняют по полю,
в такт трензелям и мундштукам
звякают шпоры: на волю!
Вот ресторан у дороги,
рядом строенье с харчевней -
все для тебя, недотроги,
узницы грусти вечерней.
Что?.. Ты не против, но душно...
Мне?.. Хорошо... Что ты, мне для
полного счастья и нужно -
разве что выпить немедля.
Ты пожимаешь плечами?
Страсть распаляется быстро.
Видишь, торгуют сельчане
белым вином из канистры.
Впрочем, другие напитки
тоже у них на примете.
Что ж, хоть не с первой попытки,
но разберемся в предмете.
Водка? Настой абрикоса?
Эта наливка - из сливы...
Что ты на них смотришь косо?..
Aлчны? Нет? - Слишком хвастливы...
Всякий, столь тяжкий окончив
труд, в похвальбе неумерен;
сам я бываю настойчив,
если уж в чем-то уверен.
Вот и сейчас, различая
вкус миндаля и изюма,
я тебе препоручаю
этот флакон уникума.
Чувствуешь терпкую горечь?
Дрожь пробежала по коже...
Знаешь, а больше всего речь
венгров как будто похожа -
да, на жужжание улья
с грохотом дальнего грома -
или, как двигают стулья.
Что? Полчаса до парома?
Вот как. О, это удачно...
Видишь кафе на террасе?
В нем многолюдно и злачно.
Пусть. Но тобою украсив,
мы это место возвысим
до... но неважно. Потушим
жар ожиданья (не писем
прошлых твоих) - хубертушем.
Ну-ка взгляни и не мешкай,
как в подземелья Эреба
смотрит с лукавой усмешкой
к нам благосклонное небо,
желтым усыпано кварцем,
он как под ветром пылится...
Впору мне с этим баварцем
cамозабвенно залиться
в терцию в хмельном угаре
звонким тирольским напевом
и подмигнуть на бульваре
встречным полуночным девам...
Но поспешим же скорее
к берегу, к старому пирсу.
Этот флагшток там, над реем
машет, волшебному тирсу
явно под стать, и украшен
он красно-бело-зеленым;
как очертания башен -
трубы, торчит бастионом
рубка под ними стальная...
Пусть эта мнимая крепость
примет нас. Пусть остальная
жизнь - лишь сплошная нелепость.
Мы - беглецы, и по нраву
нам этот путь нарочитый.
Пусть хоть объявят потраву -
здесь мы с тобой под защитой.
Ветер окатит рубаху
брызгами пенистой влаги...
Ты и не ведаешь страха?
Ну-ка, а что там во фляге?
Светит маяк, освещая
камни прибрежного мыса...
О, я давно посещаю
эти пиры Диониса.
Верная эта привычка -
некой свободы порука...
Видишь, там ласточка-птичка -
то не твоя ли подруга? -
вьется высоко и плавно,
хочет твоим мне назваться
именем. Ты и подавно
дашь мне предлог оставаться
в мире, где свет и ненастье
суть не природы творенья,
но созидаются властью
лишь твоего настроенья...
Что ты таишь там: в душе ли,
в мыслях - какие запреты?
Все что ты хочешь... Но шерри! -
ангел мой, только не это.
Слышишь, шумят величаво
волны и воет протяжно
двигатель... Там у причала
сладкое новое брашно,
верно, нам варят мадьяры,
смуглые крепкие парни.
В сумрак уносятся фары
местных машин; из пекарни
пряностей - тмина, ванили
запахи к нам долетают...
Как они раньше манили
нас, но напрасно растают
нынче; невидимый пончик
сам так и просится в чрево...
Но подоспел уж вагончик,
он нас из Тихани-рева
прямо доставит до места -
в город, где шпилем увенчан
древний собор. Как невеста,
ты хороша в этот вечер...
О, если б я был католик!
О, если знать бы заране...
Что же, заказанный столик
нас уже ждет в ресторане.
Все там так странно привычно:
воздух, напитанный зноем,
гости, хозяин, и лично
он разливает вино им.
Дамы бросаются в краску,
хлопают пробки тугие.
Помнишь ли детскую сказку:
царство в плену летаргии
спит. Вот, что сделало чье-то
доброе ль, злое заклятье:
женщины, точно на фото,
замерли, только их платья
плавно, как будто от ветра
еле колеблются, рядом
встали мужчины, из фетра
шляпы надев; их парадом
залюбоваться возможно,
словно портретом Ван-Рейна.
Перья на шляпах тревожно
дышат. И благоговейно
юноша движется мимо,
чтоб не смахнуть паутину.
Знаешь, что необходимо
здесь ему? - Знаешь. Картину
эту представив так живо -
воображенью предела
нет, - признаю: пусть и лжива
будет она. Только дело
в этом ли? Ты – не царевна?
Или не хочешь проснуться?
В Тихани, в Тихани-рев... но
Как же тогда нам вернуться?
В мире фантазий все зыбко...
В этом ли мире надежней
все - вдохновенье, улыбка
та же твоя... Осторожней
чем дорожить мне? Я знаю:
все, что нам может присниться,
память не примет иная.
Пусть - я хочу объясниться
только с тобой. На минуту
вспомни: гирлянды на кленах,
тени, бегущую круто
в гору тропинку, на склонах
домики, сбитые тесно...
Cмех твой, азарт стихотворства.
Как это дивно, чудесно
все... Разве кроме... обжорства.
Впрочем, ты мне обещала...
Что с тобой? Носа не вешай...
Ну! Заказать для начала
Cуп из телятины свежей?
20.08.00



Lady M.    29.05.2001
из Роберта Рождественского

Я не чужд вообще манер светских,
хоть их мир снобистский мне гадок...
Началось еще со снов детских
или с отроческих догадок.

Как-то я юнцом читал Лира,
мне поведал старина Эдди:
где-то возле Ноттингем-шира
очень странные живут леди.

Эти леди, чтоб их взял леший,
скажем, с ними окажись рядом,
и какой лапши им ни вешай -
лишь презрительным дарят взглядом,

если только их кузен, сват, но,
самым высшим признанный кругом,
не представит вас им приватно
закадычнейшим свои другом.

. . .

Я воспитан не в семье лорда,
вундеркинд из тех ещё далей.
но решил я в этот раз твердо
познакомиться с такой кралей.

Говорили мне, что я спятил,
что подвержен голосам вражьим
и упрямый, точно твой дятел...
Даже и не отвечал я ж им.

Я ведь тоже не дурак круглый,
не в глаза пускать хотел пыль им,
только знал, что об одной смуглой
грезил даже Шейкспиар Вильям.

Как же тем, кто не мечтал вовсе,
объяснять, лишь набивать шишки,
что кого-то Мандельштам Ося
на картинке увидал в книжке.

. . .

Я писал стихи. Своей славы
не для чьей-то я добыл блажи.
и под рубрикою «Их нравы»
столько всякой прочитал лажи,

чтоб найти о ней хотя строчку.
Были все старанья напрасны.
говорил себе я: «Ставь точку».
Только тут же представлял ясно...

Вот заходит она в паб-хаус
и заказывает свой гиннес,
в голове ее звучит Штраус,
и играет его там Гилельс,

а у входа ждет ее линкольн, -
не Аврам, а кадиллак - верно.
И бокал отставив со льдинкой
поднимается она. Серна

позавидовать могла б точно
этой грации, такой гибкой.
только тех, кто с ней знаком очно,
удостаивает улыбкой

и кивком она, иным веком
будто создана и прекрасна,
то ль Бердслеем, то ли Лотреком
нарисована она страстно.

. . .

Время шло, и наконец Клио
стала мне благоволить. Вещим,
видно, детский был мой сон. «Be or
Not to Be. That is my own question…»
-

я сказал. Купил билет в «British
Airways»
, с подкладкой из саржи
фрак пошил и подмигнул: видишь,
мол, - я зеркалу, - не жлоб с баржи

там какой-нибудь... И вот в свете
был я принят, на большом блюде
устриц ел. Что ж, господа эти -
тоже, можно так сказать, люди.

Тоже пьют аперитив с джином,
и кокетством между дел грешны,
и горды достатком и чином,
только более всего плешь на

голове любой проесть рады
лишь за то, что чей-то там предок
благородней и знатней, траты
сил не жаль им. Я сказал: «Эдак

не годится, господа кельты.
Ясно, выроешь в своем прошлом
что угодно, лишь поставь цель ты.
Я, быть может, если б был дошлым,

тоже выдумал себе герб и
львом украсил или жирафом.»
Рассмеялся тут сам граф Дерби,
пригласил к себе домой. С графом

я из веджвуда хлестал виски
и не брезговал его травки.
В Скотланд-Ярде, в лучшем их сыске
граф по телексу навел справки:

сколько леди на каких ярдах
проживают и в каких виллах.
«Но меня переносить на дух
ни одна из них не в силах, -

граф признался, - я для них некто
infant-terrible, в иной касте...
А вот Gregory - my friend, actor -
специалист большой по их части.

Нравом он - не донжуан сельский,
благороден и хорош мордой.
Он помог бы, чем сам Чарльз Уэльский
лучше, если б захотел, - гордый...»

Гришу Пека я пленил одой
в честь него. Мне говорил Гришка:
«Glad to help you, but explain: what I
ought to do for you.»
А я книжку

дал ему и все сказал разом,
что в мечту свою, хоть режь, верю.
«Не встречал ли где ее часом?»
«Sure, certainly. Of course. Mary!

Don't be sad. I know her, dear,
you should look for her, if you might, in
Nottingham, but I met her near
Sherwood forest, when she was riding.


Я был счастлив, будто в ознобе...
Друг мой Грегори свое фото
«Mary, let me introduce Robby»
Надписал и отдал мне, что-то

от себя добавил он. Помню
«Should be careful». – Да что, в лес-то
никогда я не ходил? К полдню
первым поездом достиг места

Под названьем «Nottingham Forest».
Вижу бор, крутой подъем в гору.
«Что ж пойду, мол, собирать хворост
Или просто наблюдать флору» -

я подумал. Зашагал бодро,
на затылке, так сказать, кепи,
и погода удалась - вёдро...
Don't you worry, значит, be happy.

Вдруг и вправду позади громкий
окрик: «Stop you fellow! Don't worry.»
Оглянулся, парень у кромки
ивняка стоит и мне, - «Sorry, -

излагает, - I beg your pardon.
Let me look into your suit pockets.»

Улыбается. Чему рад он? -
Не поймешь. Однако взор строг. «It's

a tradition of this place, - он мне
объясняет, - «We should help people
who is poorer than you.»
Помню,
что не помню сам я, как выпал

из кармана кошелек толстый,
как часы мои с руки слезли.
Я тут молодца схватил: мол, стой!
«It's a robbery!» - кричу. Если

ты со мною так, то я тоже...
У меня узнаешь, фунт лиха
сколько стоит… Только тут - Боже! -
я увидел и осел тихо

на дорогу... На краю рощи
на коне своем гнедой масти
амазонку, Lady M., проще -
ту, что столько лет в моей страсти

виновата, чей я был пленник,
ту, которой я не знал краше;
для которой, что моих денег, -
да и жизни всей не жаль даже.

Как сказать ей обо всем, что я
так давно в душе таил. Думал,
что при встрече будет нас двое,
но теперь смешалось все. Жду, мол,

что подскажет мне судьба злая.
Приближаюсь, в жилах кровь стынет.
"Greetings, Роберт, я о вас знаю.
Please forgive us, we did not mean it," -

Леди молвит, мне мои вещи
возвращает и портрет Гриши.
И поводья натянув резче,
развернув коня, глядит выше

головы моей, а я скромен
перед ней стою обалдело.
«Познакомьтесь, Роберт, - Гуд Робин -
тезка ваш и мой жених. Дело

наше тонкое понять сложно,
Human Rights - не сочинять строки;
ошибиться только так можно.
Вы ж не будьте слишком к нам строги.

Я молчу, жму молодцу руку,
улыбаюсь как-то... вяло.
а она, объехав по кругу
нас, визитку мне дает: «Мало

ли случится что-нибудь с вами,
ни к чему вам тратить зря нервы.
Мы гражданскими, мол, правами
занимаемся не год первый.

Тут гнедой копытом бить прытче
стал, помчался, и на том наша
встреча кончилась, и вся притча.
И пустая мне горька чаша.
. . .

Залепила мне судьба в дышло;
я лечу, как драный волк с псарни...
А она наверняка вышла
за безмозглого того парня.

25.07.00.



Ночь. Улица.    29.05.2001
О.Ш.
Ночь. Улица. Фонарь. Аптека.
Из этих мест исхода нет.
Здесь кости Вещего Олега
лежат в земле уж много лет,
и рядом с ними - русский Йорик,
любимый княжий жеребец;
над их останками историк
трудился долго и венец
добыл себе. Ему признанье -
награда, войнам - бравый марш,
а нам - любимое сказанье...
Старик, что совершил демарш,
и змей, прислужник Цареграда,
избавились от бренных пут...
Что делать, ни волхвы, ни гады -
увы - так долго не живут.
Увы, все тленно... В этом мире
смешна трагедия, и фарс
порой трагичен... Храбрый Мцыри
окончил дни, и дикий барс...
О, скорбь! Ее из сердца выкинь,
уймись и ногти не кусай.
Но бедный генерал Топтыгин,
но зайцы, дедушка Мазай
несчастный... Не вернуть былого,
и слез не жаль, едва утер
их - нос майора Ковалева
ты вспомнишь... Да и сам майор
достоин жалости. Украсим
мы список, гордому уму
отдавши должное: Герасим,
мы помним о тебе, Му-Му,
как дорог нам твой образ милый,
но волей рока не дано
его оплакать над могилой...
А сколько их ушло на дно
реки с названьем строгим «Время».
О, где вы? отзовитесь... Ась?
Ну ладно, с ними Бог - со всеми,
но ты, идеалист-карась!
Спасен?! Ответь! Блаженство слуха -
твой глас... Молчишь, как истукан...
Молчат и муха-цокотуха,
в стакан попавший таракан...
Молчит природа. Небо хмуро.
Тьма застит даже тусклый свет
луны... И вся литература -
забытых призраков завет:
звезда падет на дно колодца,
и там ее угаснет пыл...
«Всё вечности жерлом пожрется!» -
твердит архангел Гавриил.
Упрямый дождик сыплет мелко,
по крышам, по карнизам бьет...
Но все же есть на свете Белка,
она все песенки поет.
Ах, эти песенки... Ну что за,
однако, прелесть - все они;
и с ними гадкого прогноза
бояться ? Боже сохрани!
Пусть город в образе ковчега
грозит нам жуткою судьбой:
не будет льда, не будет снега,
потом не станет нас с тобой...
А он всплывет собою гордый,
свою подставив ветру грудь,
рукой Петра и конской мордой
себе указывая путь.
Жестокий план его разрушь-ка
и чаю в кружку мне налей...
Ах, Белка-Белка, спой, подружка, -
забьется сердце веселей.
Что ж ты задумалась, тумана
глотнув холодного. Беда.
Грустна особенно, жеманна,
и руки тонки. Странно... Да,
как все-таки в начале века
лет сто назад поэт был прав
практически во всем: аптека,
канал, ночь, улица... Жираф.
13.02.01

СТИХИ О ПОЛЕ И ПОЛАХ    29.05.2001
По диким ландшафтам шатаясь, сбиваясь с пути,
стирая подметки и мыслями дум не неволя,
что надо куда-то идти, что-то там перейти, -
я шел, куда ноги несли, и добрался до поля.

Что ж, поле как поле... И, полы плаща подобрав,
ремнями чуть выше колен затянув свои краги,
взяв свой узелок, я пошел через заросли трав,
валы обходя стороной и минуя овраги.

Пошел без оглядки, не помня, что там за спиной
оставил... Не все ли теперь мне равно и едино.
Но что впереди меня ждет? И, быть может, иной
назначен мне путь? Где пути моего середина?..

О, сколько еще одиночеством меченых дней
бессмысленный этот простор измерять мне шагами?
Не так ли и я, как когда-то тщеславный Эней
бежал второпях от любви, искушенный богами?..

Пройдя половину пути, вряд ли даст мне совет
потомок его, что в лесу очутился: утеха
в том малая будет, когда ты услышишь в ответ
на зов сумасшедшей тоски лишь далекое эхо.

А здесь ни души, только ветер. Зови - не зови,
ни крика, ни отклика, кроме протяжного ноя...
Он бьет меня в грудь и бормочет, мой злой визави:
не будет на свете тебе ни любви, ни покоя...

Но я продолжаю идти, устремляясь вперед -
туда, где сияет в закатном своем ореоле
усталое солнце; и ты, сколько ветер ни врет,
там ждешь меня. Может быть там, где окончится поле.

. . .

Пока, моя умница, мне не поможет Эол
засунуть все ветры в мешок, чтоб ни пуха, ни пыли
не гнали они. Подмети ты, пожалуйста, пол
и вымой потом - ведь его мы давненько не мыли.
1993

Я мучился   29.05.2001
Е.М.
Я мучился, - она ходила с Гриппом.
От ревности чуть было не погиб...
Зачем она связалась с этим типом?..
С досады я влюбился - в Мэрил Стрип.
Писал ей письма, сочинял баллады,
ходил в кино, достал ее портрет...
Не думая, зачем ей это надо,
я биться головой о табурет
готов был для нее и виноватым
себя считал за то, что жизни звезд
не знал... Что им угодно?.. Длинноватым
мне как-то нос ее один прохвост
назвал. Не ведал, головой рискуя,
что для меня собой он воплощал:
надменность, беззастенчивость людскую,
которых я и раньше не прощал.
Но все же понимал я, что не властен
ничем скрепить нечаянный союз;
ведь я же видел: ей был брошен Дастин,
обманут ею был бедняга Брюс.
Для Мэрил я был дыркою от сыра,
так - crazy poet, съехавший чердак...
Два Роберта: и Редфорд, и де Ниро:
- Опомнись, - говорили мне. -Чудак,
Внемли благоразумию, от плена
освободись... Зачем тебе она?
Тем более, что есть на свете Лена.
Ты нужен ей, она сейчас больна.
- Она больна?! - Наверно, ты ей нужен.
- Я нужен ей! О, если бы я знал!
Примчался бы и приготовил ужин,
купил бы ей в аптеке иммунал.
Стихи бы ей читал, пока лежала
она в компрессах вся среди перин...
Есть свойство поэтического жара
жар тела понижать, как аспирин
он действует... Но время шло, и снова
я Лену встретил. Думал прогневит
ее вопрос мой.” Я вполне здорова, ?
сказала мне. - "Здоров ли ты? Твой вид
меня пугает”. Олух! Ей не верил!
Прости мне, Лена, и не помни зла.
Конфеты, чашки и портрет той Мерил
мы уберем с тобою со стола.
14.02.01

Довольно секунды одной   29.05.2001
С.Б.

Довольно секунды одной... Незнакомкою
увидев ее боковым только зреньем,
я был зачарован... Сжимая и комкая
листок с недописанным стихотвореньем
в дрожащей руке, я стоял огорошенный,
как птичий болван посреди огорода,
ловя ее взгляд, словно камушек, брошенный
в меня неосознанно вполоборота.
Она же свое продолжала движение -
походкою легкой, послушной мотиву
небесному, жизнь мою на приближение
ее разделив и уход в перспективу
пустынной аллеи. Вот так дуновением
внезапного ветра вскрываются створки
окна, и все то, что меж ними, мгновением
чудесным становится; тем, что в подкорке
останется; тем, что для дремлющей памяти -
как та драгоценность, что в час беззаконный
спасет от нужды, появившись в орнаменте
древесной аркады и рамы оконной.
Не зная свой жребий назначенный свыше, мой
путь, пролегающий сумрачной чашей,
свершая, я внемлю во тьме еле слышимый
шум ветра и женщины шаг уходящий.
И тот ее взгляд - словно ключ от сокровища.
Изгиб ее шеи, дрожанье ресницы,
о, будут не раз волновать мою кровь, еще
не раз будут ум мой тревожить и сниться.
Вот так и поэт - то, что видел за кромкою
далекого берега, - пусть он изрядно
был пьян, но запомнил. Зачем же я комкаю
листок, сжав его, как атлет свой снаряд. Но
прочтем же:
«Тем вечером над ресторанами
Был воздух горячим, был дик он и глух...»

По-моему, что-то в них есть, в этих двух
стихах. Вот и вам они кажутся странными.
14.02.01

Mea Donna   29.05.2001
* * *

Mea Donna, аddio! И далее нечего
благосклонности ждать от судьбы, притворяться
равнодушным и гордым. Давно опрометчиво
я ее искушал. Не напрасно... Паяца
напеваю теперь. Эта тема затвержена
до озноба, но снова испытует жалость
благородная публика к тем, чье отвержено
сердце пылкое, даже когда бы решалось
все ударом кинжала, и замертво падали
героиня, любовник... Соленая влага
утиралась платками... Но кончено… Надо ли
утешенья другого искать. Бедолага,
спой на бис эту арию. Есть для иронии
место там, где надежда уже вне закона.
Мы с тобою увидимся вновь на перроне, и
я, быть может, тебя провожу до вагона...
Или будет безоблачным небо над Пулково;
этот опыт прощанья, как прежде, возможен:
ожиданья, молчания, рокота гулкого
разогретых моторов, пристрастных таможен
неизбежность... Ну что же, иной неизбежности
отдавать надо должное в силу традиций,
как испытанной рифме. Оставшейся нежности
не растратить, едва ли еще пригодится...
Но прости... Я и сам исповедую правило:
прорицание глупое хуже навета
на былое. И то, что мне память оставила -
оправданье тому, что случится. На это
я отныне не дам посягнуть и создателю
складок гущи кофейной, морщин на ладони,
что спешит нашу жизнь привести к знаменателю
бесконечности, чтобы, как будто на склоне
лет, как старая дама с картины Максимова,
мог я греть свои мощи под солнышком в кресле
и нашептывать, только бы произносимого
не услышал никто: если, если бы, если...
07.08.95

Спи, милая   29.05.2001
* * *
Спи, милая, и кушай пироги,
когда проснешься. Взором двор окинь. Я
надеюсь, что явление пурги
не сделает явления унынья
в душе твоей, поскольку мне невесть
откуда в ранний час напела скрипка,
что если, чем мне дорожить, и есть
на свете, - это нежная улыбка
твоя. Прости инверсии сии.
Пусть холодно пока нам и не сыто, -
мы будем слушать в Персии сюи-
ту, ту, мой друг, волшебную сюиту,
что мне звучала нынче поутру;
и длиться жизнь могла моя надежно
лишь потому, что знал я: не помру,
когда мне днем - тебя увидеть можно.
12.12.93

Сцены уже отыграны   29.05.2001
* * *
Сцены уже отыграны, и, завершая драму,
все не решиться никак на последний выход.
Впрочем, актер, как известно, не имет сраму -
кроме успеха у зрителей, он и не ищет выгод.
К залу спиной обернется и лишь плечами,
скорчив дурацкую рожу, изобразит рыданья.
Как обещал поэт: есть предел печали.
Что ж, возразить ему нечем, но только свежо преданье.

Нет, он, наверное, прав, и, должно быть, надо
вспомнить его самого, Шекспира, Филиппа Кэри...
Или, прибегнуть к средствам вечернего променада
и валерьяновых капель. Другой потери

больше бояться не стоит и можно встать с петухами,
вернее, с тенью от перекладины на запыленных шторах,
и поквитаться с индейкой-судьбой стихами,
которых ты уже не прочтешь, в которых,

если только с чувствами совладаю,
с бесполезной привычкой не выдать их, притвориться,
ты навсегда останешься молодая -
чаровница, капризница, мастерица

до затейливых выдумок; сколько их было, ты не
стеснялась их никогда, хотя и была ранима...
Что бы там ни случилось сейчас и потом, отныне
ты хотя бы в памяти будешь такой хранима.

Сохранится все, останутся мизансцены, позы,
эти тайны - той дивной игры, что с ума сводила,
Но уже никогда... И обильные льются слезы
из больших и желтых глаз крокодила.

11.07.95

Как всегда в декабре    28.05.2001
* * *
Как всегда в декабре в мутный день, невзначай
заберется печаль серой кошкой на грудь.
По привычке хоть примус тогда накачай,
да с корзинкой езжай на вокзал. Позабудь
обо всем, что уже позади, что пройдет;
очень скоро пройдет, погоди, потерпи...
Сам увидишь, как ссадины высушит йод,
мысли станут легки и беспечны. Купи
в ресторанном лотке сигарет и боржом.
Что там дальше? Перроны, пакгауз, завод.
Этот город казался тебе миражом
столько лет - и взаправду растает вот-вот.
И взаправду запляшет в окошке пейзаж
покосившихся труб, провалившихся крыш…
Боже мой, все до нитки за это отдашь -
все отдашь, лишь потом подсчитаешь барыш.
Да, ты выиграл жизнь… Только, кажется, зря.
Только примус сгоревший бормочет: каюк.
Надо чтить невеселый закон декабря
и разучивать нотную грамоту вьюг…
Неужели всегда и за тысячу миль
невзначай в мутный день заслезятся глаза?
Я спрошу: "Отчего это, матушка? Пыль?"
И как-будто снимают со стен образа.”
28.12.92


Так вот будет   28.05.2001
* * *
Так вот будет: шар дымом надуют,
в глаз подзорную сунут трубу,
и…Поехали! - то, что мордует
нас теперь, - нам приснится в гробу
в белых тапках… За локти нас тронут:
"Не зевайте, глядите: внизу…"
Пролетаем над родиной, по-над
той границей… Но только слезу
не уроним скупую, не плюнем -
даже выбитым зубом - за борт,
Пролетая над пыльным июнем
и над городом странным, где стерт
контур нашей судьбы. Этот контур
мы отыщем потом, а пока…
Посмотри: кружит сокол, и кондор
разрезает крылом облака.
27.06.91