Все произведения автора Любовь Лебедева

пироги   10.05.2010
сесть на крыльцо, там, где царь, королевич, портной,
есть вишневый пирог, восхищаясь женой, мастерицей по выпечке.
третья ступенька скрипит, словно в детстве твой голос родной:
этот галчонок сломал крыло, кровью выпачкал.
странно тебя узнавать. по приметам процеженных дней ты все тот же,
но как будто о камень точильный твой взгляд заострен.
я отрежу кусок пирога, я порежусь о ножик,
он уже не галчонок, он вырос, не думай о нем.
как о детях, я так же про вишни: ты помнишь, я помню,
в небе ветер, как гончая, травит во всю облака,
как летал твой галчонок, крыло тренируя, по комнате
и ему не досталось вишневого пирога.


триколор   10.05.2010
мы гордимся нашими самолетами:
упасть в одеяло, в небо закинуть голову,
и они полетят, скрипя заклепками -
титан, серебро и олово.
божья коровка пасется на правой руке:
страшно лететь к облакам белосинекрасным.
милый, забей мне любовь в самый взрывной штакет,
небесную эту радость.
потому что нет смерти и лжи.
не ворочайся. смирно лежи.
на моем плече. во веки веков. аминь.
самолет проплывет, как безмолвный кормчий.
белила. кобальт. кармин.


стрелы-пчелы   10.05.2010
твоя стрела всегда тебя найдет,
и так пронзит, что воздуха не хватит.
прислушайся, она тебе поет


всем хочется немножечко тепла:
обнять, прижаться, задрожать всем телом,
я тонкая певучая стрела,
которая еще не долетела,
и значит, путь земной не прервала.
стрела, как пчелка в солнечном саду,
ужалит и погибнет без оглядки.
прижмись ко мне, я больше не уйду,
мне было горько, а теперь мне сладко,
и пальцы перепачканы в меду.
а где-то там стреле дано лететь,
минуя блокпосты, больнички, загсы,
в ней только боль, умеющая петь,
и чем страшней последнее пике,
тем песня оглушительней и слаще.
твоя стрела всегда тебя найдет,
а я стою под яблонями в белом,
облизываю пальцы: горек мед,
и то ли солнце, как стрела, блеснет,
а то ли я чего-то не сумела.


войнушка   10.05.2010
словно туман, исчезли четыреста тысяч конных,
вымерли полигоны, где шли маневры,
самый мобильный скайлинк скончался от недозвона,
трудно, когда хозяйка рева-корова -
выдаст на первом допросе про штаб в сарае,
так как - один - девчонка и - два - трусиха.
девочки молча и гордо не умирают,
девочки умирают всегда красиво.
то есть вот так, чтобы ветер трепал ей челку,
чтобы зрачки темнели, чтоб солнце било,
чтобы она говорила до боли четко,
чтобы и после боли она говорила,
что ничего не страшно, а было - очень,
что не звони, пожалуйста, не звони мне,
что и весна, и счастье, и многое прочее
будут во имя жизни, любви во имя.


карандаши   10.05.2010
ты же у нас художник, вот и пиши, как замерзал я на трассе, спеша в твой мир.
в сумке лежали волшебные карандаши, грифель которых вымарывали в крови.
мокрые камни на пляже под утришом: ни одного живого, я сам искал.
запечатлей все это карандашом прежде, чем за тобой поспешит тоска,
сердце сожмет и выжмет сухой песок, пару ракушек и письма мои про нас,
в каждом из них я был с тобой невесом, ибо любовь - это инертный газ.
глядя на шарик пронзительно-голубой, я не заметил, что руки твои черны:
ты рисовала небо над головой карандашами, твердыми, как гранит.
я ни за что не виню, ни о чем не прошу, млеет за пазухой эгоистичный билет.
пальцы дрожат и тянутся к карандашу,
я оставляю карандаши тебе.


книго-ноша. часть вторая.   10.05.2010
не рыдай меня.

как ни брехал сивый мерин: god отмерян,
время разбилось, песок растёкся.
тело мое переломанное поднимает каренин.
что же ты сделала, ёксель-моксель.
и слёзы его летят на мое лицо,
и стучат, как далёкие лошади, цок да цок.
машинист разминает картуз: барин, она того-с,
плачет каренин, ревьмя ревёт паровоз.
слышу спросонья первый его вопрос:
ты соскучилась?

"холодок" во рту истекает, втекает в грудь,
потому что кончается год, истончается календарь.
я целую тебя наотмашь, принимаю в игру,
за тебя на излете отбив тепловой удар.
ты отводишь ракетку, и волосы лезут в глаза,
ты такой беззащитный, я на фоне твоем гюрза.
разбиваю часы: я для них отмерила год,
почему ничего не видно и поезд ревет?
и зачем надо мною рыдает смешной господин?
господи, дай мне сил. и уйди, уйди.


порченая кровь   10.05.2010
предадут монографии:
я была влюблена в этого чувака,
и когда я ему писала, индевела рука,
и внутри все смерзалось в бетонный столб,
потому что я очень боялась ляпнуть не то.
я смотрела во все глаза, забывая моргать и спать,
и любовь была похожа на ядерный гриб,
потому что пока совершался альфа-распад,
лучевая болезнь расцветала ромашкой внутри.

на вокзале, как новые лодочки, поскрипывали поезда,
и кудахтала мама: куд-куда, куд-куда,
но я заматывалась шарфом и в спешке срывала помпон,
и пластинкой крутилось presto, allegro, a tempo.

проводница с небом в облатке и крылами на весь проход
мне протягивала полотенце: положи, моя зайка, на лоб,
я брала, и монограф записывал: безлюбовный, плохой,
девочка чуть не повесилась ему назло.

и жарило солнце, и било в меня, как безжалостная игла,
и каплями порченой крови звенело в стекле,
а я отворачивалась, закрывая байковым одеялом от третьих глаз
распустившуюся ромашку на тонком стебле.


фома   10.05.2010
когда амур навел на меня свой лук,
и летела стрела, опереньем тугим звеня,
нет, закричал фома, и как лучший друг,
встал и закрыл меня.
и нас с фомою пронзило одною стрелой,
одною стрелой, предназначенной мне одной.

ты будешь любить и не верить чужим делам,
поступкам, словам, а верить своей любви,
но когда я умру, то наша с тобой стрела,
сможет тебя убить.
так говорил фома, который верил в меня,
не пил вина, еще не стриг бороды.
солнце роняло тени, блестел медяк,
и не было в мире беды.
а потом он умер на моих бессильных руках,
и я видела, как он шел, не глядя назад.
девочка, хватит плакать, зудел лука,
и тетива дрожала в его глазах.
хватишься сердца - а его уже год, как нет,
и в груди стрела, и профиль фомы в окне.


22 июля. ровно 4 часа.   10.05.2010
город орджоникидзе. 22 июля. тридцать по цельсию. ровно 4 часа.
с бабушкой через неделю случится инсульт.
ветер гуляет в густых одуванчиковых волосах,
и дети в кармашках лебедям горбушки несут.
в этих аллеях качели стоят гурьбой:
оттолкнулся ногами, колени свел и летишь.
все вверх тормашками: облако над головой,
задевая сандалии, проплывает у крыш.
бабушка, тонкая кость, невозможная грация, плавная речь,
улица ракова, рядом манежная площадь, фонтанка, пассаж.
с красной скамейки, забыв о склонениях, силясь сберечь,
строго кричит: не крути, не крути колеса!
через три года на пику ограды с березы сорвется андрей,
пахнет жасмином и мамино жуткое ААА,
дали таксисту не двадцать, а двести рублей.
я на качелях, и в небе моя голова.
больно считать. трудно видеть сквозь мутную мглу:
маму сбивает машина, я комкаю шарф.
все обойдется, и бог мне поставит в углу
лучшую елку, горевшую, словно пожар.
через одиннадцать лет смерть придет в этот дом поутру,
визг тормозов. и штаны разрывает по швам. синяки.
я же лечу вверх ногами. лечу и от счастья ору,
правый сандалий смешнуще слетает с ноги.


красная конница   10.05.2010
1. красная конница в тысячу лошадей и одного коня
2. элли легла на лопатки после любовной пытки
1. раненый комиссар кончается на санях
2. в ящик кленовыми листьями рвутся его открытки.
1. воздух промерз до нитки на столбике слюдяном
2. там он, конечно, пишет об элли и высшей лиге
1. конь выбивает искры и не жалеет ног
2. небо кладет в ангары верткие миг'и
часто летали в канзас дорогой из синего кирпича.
если второй убит, значит, кто это так кричал?
утром придет катарина и приберет твой дом
и самолетным следом тает красный на голубом.