Все произведения автора Олег Горшков

Местечковое   02.07.2010
«Lasciate ogne speranza, voi ch'intrate»
Dante Alighieri


Се бормотал смешной сверчок за печкой:
В кромешный дождь, похожий на потоп,
По улочкам поплывшего местечка
Блуждает обветшавшее пальто.
Закутавшись в самом себе плотнее,
Цигейковый поднявши воротник,
Оно бредет по тонущей аллее,
По непролазным хлябям напрямик.

Окрест не умолкает зябкий шепот
Продрогших лип, молящихся о нём,
Как будто и поныне дышит что-то
В укромной тьме под штопаным сукном,
Припоминая век, дорогу, имя…
И, вымокнув до нитки, существо
Из драпа и дождя вдруг приобнимет
Древесный ствол, приветствуя его
Пустыми рукавами в безглагольной
Взыскующей тоске, замрет столпом,
Делясь обжитой, в швы проникшей болью
И так и нерастраченным теплом.

И, словно преисполнившись от этой
Насущной траты, выдохнув ой-вэй,
Бредет в обетованный омут, в гетто
Воспоминаний – к призракам своей
Пустыни одиночества – вот лавка,
Где весело бранятся молотки
Жестянщика, вот скрипочка, заплакав,
Вновь разрывает небо на куски,
Вот рыночного дня картавый идиш,
И тополь, что ютится у реки.
Оставь, входящий… ты уже не выйдешь
Отсюда, всем надеждам вопреки.
И всё, что ты увидишь здесь и встретишь,
От лебеды до белых облаков –
Пустых одежд пылящаяся ветошь,
Суконный хлам на вешалке веков.

По улочкам поплывшего местечка
В кромешный дождь, что льет по четвергам…
Не то смешной сверчок бубнит за печкой,
Не то весь белый свет трещит по швам…

Ветреное   02.07.2010
Евгению Коновалову

Ты в сумерках вязнешь, но всё же идёшь туда,
где небо, почти обмелев, пропадёт в человеке,
становишься воздухом, запахом книг, аптеки,
настоек, что пьются по осени, как вода:
глоток, и не вспомнишь, чем принято жить, какой
слепой часовщик шестерню оголтело вертит?
Ты просто живёшь и бредишь одной строкой,
всегда ускользающей, снова швырнув на ветер
связку невнятных, гортань пережёгших слов,
и что тебе до незрячих часовщиков?

То бесом борей закружит, то рухнет ниц,
чужим притворившись, на плутни и прятки падким,
но ты узнаёшь его снова по отпечаткам
носимых им веток, вселенных, песчинок, птиц.
Вы, кажется, накрепко связаны – ты и он –
какой-то одной по-младенчески глупой верой,
и ветер смеётся, сдирая с шипящих крон
иссохшую кожу испуганных насмерть скверов.
И как же тебе нестерпимо легко и тесно
на зябком ветру в хламиде своей телесной.

Deus ex machina   02.07.2010
… И тогда померещится жизнь, но уже
это будет иной инфантерии лагерь –
без исчисливших альфы с омегами алгебр
и бессонных себе самому сторожей;
это будет иной – невозвратный – поход
по лазейкам змеистых, замедленных улиц –
где бредут пехотинцы, от ветра сутулясь,
будто бредя об участи прежних пехот –
безымянных, безвестно пропавших; и там,
где зима небывалой, тончайшей настройкой
всех своих духовых, выдыхающих сроки
и времен несмолкаемый трам-тара-рам,
обещает сыграть, наконец, тишину,
там, конечно, иная война приключится,
и почувствуешь холод колючий в ключицах,
и нельзя проиграть будет эту войну,
как нельзя победить в ней, добравшись до дна
тишины, неизвестной тоски, снегопада
и внезапного бога… нельзя и не надо…
и мерещатся – бог, снегопад, тишина…

Словарь тишины   02.07.2010
Обученье осенним, чужим до поры языкам,
что казались бессвязней любой тарабарщины темной,
начинаешь с азов, и доверившись их знатокам –
облетающим скверам, всё слушаешь, как неуемно
словарем тишины шелестит безымянный лингвист,
утверждая, что жизнь с этой поздней внезапной науки
начинается сызнова, падает яблоком в руки
и горит на ладони, как ветром оброненный лист.
Вот тогда и не сможешь с неясной тоской совладать –
домовитая тьма завладеет дуплом и скворешней,
и почувствуешь блажь проговаривать осень неспешно,
принимать всё, как есть, повторяя усердно слова,
что почти нараспев местечковым бубнит мудрецом
растрепавшийся вяз, и ветвистая повесть всё длится,
всё лукавит, что был сам себе посторонним лицом,
чьи немые стихи тоже сплошь посторонние лица...

Прогулка Грибоедова   02.07.2010
Ветер сфинксам ерошит гривы,
времена покачнув, и вот,
зыбкой Невскою перспективой
Грибоедов гулять идет.
Книгочей и насмешник, дока
в кропотливом искусстве жить,
он бормочет: «Печаль-жидовка,
здравствуй – вот я, твой вечный жид»,
но слова застывают в глотке,
немота и морозный пар…
В зябких сумерках мчат пролетки
оголтело, как на пожар.
Вот он, жизни небрежный росчерк,
мимолетный, с наклоном вниз,
и трубит в небеса извозчик:
«Сучий потрох, посторонись»!
Но куда там – не отстраниться
от набухших сырых небес,
водит гения по столице
непокоя вертлявый бес.
Вот и слышится время оно,
вот и дышится невпопад,
и египетской тьмою полон
белый увалень, снегопад –
исповедник и провожатый,
всё не так одиноко с ним
ожидать и жнеца и жатвы,
и не жить ожиданьем сим.
Грибоедов идет всё дальше,
безрассуден и отрешен,
если кто и окликнет даже,
всё равно не услышит он.
Пахнет свежей известкой город
там, где Ноев ковчег из глыб,
где коринфский наряд собора
с воронихинской взят иглы.
Дальше, дальше… во время оно,
что истерто до черных дыр,
тонут в сумерках Мост Зеленый
и Серебряные Ряды.
Дальше, дольше… ломают волны
лед у Биржи – прощай, зима.
Александр Сергеич, полно,
это горе не от ума,
лишь бы не поспешить с итогом,
не прервать вековую связь.
Всё плывет по пустынным стогнам
грибоедовский топкий вальс.

Летейское   02.07.2010
…Так и живёшь. Черт знает, чем живёшь –
своей тщетой, своим насущным вздором,
всё более горчащим, разговорным
наречьем ветра. Призрачный чертеж
читаешь на воде – круги, круги,
и чувствуешь, как спуртом водомерки
сотрясена вселенная, как меркнет
качнувшееся солнце у реки.
Замрешь и дышишь хлынувшим в лицо,
пыльцу в себя вбирающим потоком,
вновь пропадаешь в памятливом, топком,
кромешном небе. Временным жильцом,
вселённым во вселенную, взахлеб
и вскользь живешь, вкушая свет с горчинкой,
чтоб кануть безымянною песчинкой
в летейский ил. Откуда же озноб
несбыточного счастья в позвонках –
внезапный, нестерпимый? Нет ответа.
Живешь, заговорённый речью ветра
на терпких тарабарских языках
и всем перекликающимся с ней,
подробным, поименным, благодарным
звучаньем сфер, их шелестом гончарным.
Круги, круги… Всё глубже и ясней,
всё пристальней пытливый небосвод,
и шепчет ветер: время - торопиться.
Но жизнь ещё мерещится, и птица
ещё летит над мглой летейских вод…

За румяною корочкой речи   02.07.2010
Закрываешь глаза, чтоб о чем-то с собой помолчать.
В глубине тишины, за румяною корочкой речи,
правды всё солоней, всё насущнее и безупречней,
их бессловный язык не нуждается ни в толмачах,
ни в пустых златоустах, бряцающих в душную медь.
Закрываешь глаза, чтобы там, за изнанкою зренья,
вспять глядящий зрачок различил очертанья сирени,
треволненье ветвей и безлицую девочку-смерть.

Ненасытная птица, что пряталась в детской руке,
пьёт скудеющий свет, и с продрогших ветвей лепестками
осыпается небо, и булькает тьма под мостками,
а бычок всё идёт по качнувшейся шаткой доске.
Хрупко, ветрено, больно… и сколько ещё небесам
осыпаться вослед выходящим из вечного боя?
И спохватишься жить, доверяясь молчащим с тобою
богу и муравью. Но никак не словам, не словам…

Поток словесности   02.07.2010
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.

А. Ахматова



Как ёжик в кокаиновом тумане,
блуждает век – частушечник и бард,
слова теперь не пахнут, вот и тянет
любимцев муз на поле брани – брать
парнас очередной, вот и заводит
их изнутри блудливый мелкий бес:
«всё просто, чтобы вышло нечто вроде
нетленки, откровения, the best,
скажи, положим, жопа – вмиг растащат
хрень на цитаты (супер! отжиг! жесть!),
поскольку это метка – настоящий,
и бирка – бохх, несущий пастве весть».

Вот и стучит пиит по клаве, пыжась
стать вровень с ушлым веком, ибо не
бывает для пиита правды жызни
без п...цов и прочих еб...ней,
они, что лейбл от риччи или гуччи,
на барахолке ямбов – звонкий бзик,
а есть ещё виликий и магучий,
олбанский, разумеется, язык.
Песатели стехов, медведы, браццы,
вам тока сницца призрачный пакой.
Нет, ниасилил даже бы Гарацый
сибе воздвигнуть памятнег такой,
верней, сваять такого истукана…

Словесности поток, что жадный смерч –
он перемелет в пляске окаянной
и выплюнет поруганную речь,
всё то, что от неё осталось ныне
в площадной трескотне расхожих слов.
Что там, за ними? – омут, тьма, пустыня
и мелкий бес, сгребающий улов…
Такой вот век, такая вот эпоха –
сплошная ламца-дрица-гоп-цаца,
как будто жизнь – мультяшка, фишка, хохма,
которой не предвидится конца.

Гений места   02.07.2010
Небеса стекли, иссякли.
Бог блажит, понеже он –
рыжий. В тлеющую слякоть
утлый город погружен.
И как будто бы в отместку
за беспамятство о нем,
сумасбродный гений места
всё хоронится живьем,
истончается, спиваясь.
Вещий ворон, где-то над
рея, выкрикнет – «Quo vadis»?
и услышит – «наугад».
Чья там почта полевая?
Чей там, неисповедим,
путь? Вновь осень оплывает
светом илистым своим
и листвою разоренных
скверов, полных пустоты.
В оскудевших, зябких кронах
рыщет ветер, как батый.
Вот и ты, принявший всуе
жизнь за пот и ремесло,
части речи вслух тасуя,
оплываешь воском слов,
погружаешься построчно
в этот пористый, рябой
свет осенний, и бормочет
рыжий сдуру: бог с тобой.

Надломившись, хрустнет ветка   02.07.2010
Надломившись, хрустнет ветка в загустевшей тишине,
и взметнется занавеска в чьем-то пристальном окне,
и замрешь во всей крамоле на миру и на ветру,
пыль – столпом краеугольным, время – пылью, подобру-
поздорову заводного не унять теперь сверчка,
что за ключик, что за слово так заводит дурачка?
Пыль глотая, он стрекочет граду, миру, муравью
всё беспамятней, всё громче жизнь мелькнувшую свою,
и каким-то чудом длится, длится эта стрекотня
тридесятую седмицу нескончаемого дня.
Что ни звук – пыльца и споры. Ну же, ври и ворожи,
видишь, как травинкой сорной прорастает снова жизнь,
как из ветки по надлому выступает млечный сок –
словом вспыхнувшим ведомый, ворожи и ври, сверчок,
выговаривай по слогу, проговаривай тщету,
что б там ни было, у бога каждый голос на счету –
бормотанье, посвист, лепет… Растворившись в стрекотне,
гаснет день, но всё теплеет свет в распахнутом окне,
всё цветет окрест цикута – горький вкус пыльцы во рту,
и легко стоять как будто на миру и на ветру…

Здесь праздник всё же был...   02.07.2010
Здесь праздник всё же был, но вышел вон
не узнанный никем – мир то и дело
бряцал в кимвалы с верой оголтелой,
и самозванцев чествовал... а он,
не требуя ни власти, ни хвалы,
присаживался в сквере на скамейку
к чудным волхвам в ушанках из цигейки,
но, будучи с похмелья, и волхвы
его не признавали. Наугад
он дальше брёл, он обращался снегом
и воздухом, насвистывал на беглом
синичьем языке, пока ягнят
своих молчащих, свой елейный хлеб
мир пожирал под медный гул кимвала,
и утро всё никак не наставало,
и тьма ползла в пустующий вертеп.

За вещностью, за тонкой плёнкой сфер,
в тех ойкуменах, что за гранью зренья,
мешая запах снега и сирени,
всё ворожил усталый парфюмер
над колбами времён, но, видно, дух,
им сотворённый, выветрился где-то –
ни тишины, ни праздника, ни света,
одни слова, что вновь бормочешь вслух.
Но здесь, в столпотворенье голосов,
не вспомнит даже колокол набатный
все без вести пропавшие когда-то
потешные полки озябших слов…
А тьма ползла, и так из века в век…
Но ветер треплет белые страницы,
и спящему младенцу в яслях снится
снег, пахнущий сиренью, тихий снег…

Прятки   02.07.2010
Ты прячешься от рыщущего века,
бежишь его звериного зрачка,
след обрываешь, вновь ступая в реку
молчанья – пусть течет себе река,
насколько хватит духа ей и русла,
пока вещают с пеной на губах
идущие по трупам заратустры
на топких вавилонских берегах.

Ты прячешься в густых темнотах речи,
в продрогших чащах ломаных фонем –
шипящих и глухих. Вперед, навстречу…
Всё – во спасенье, слово – вифлеем,
рождающий непонятого бога,
пусть пряник этой веры горек, но
в ней нет ни фарисейства, ни подлога –
одна любовь, смятение одно.

Как пустынь, оградит от века слово –
и нет ни суеты, ни леты, лишь
непреходящий свет небесный, словно
ты не из хрупких матриц состоишь,
не из углов и чисел, не из метрик.
И, продираясь через частокол
сомнений, ты всё прячешься от смерти
в свой сумасбродный ветреный глагол.

Памяти В. Таблера   02.07.2010
Когда того потребовали даты,
был осенью захвачен городок.

В. Таблер


Ордою оголтелой мчатся даты.
Прощаешь, молишь, терпишь – всё тщета.
Не то запропастился он куда-то,
не то напутал что-нибудь в счетах,
наш пастырь милосердный. Не дано мне
проникнуть в ускользающую суть
его любви. Как жжется на ладони
упавший майский лист! И не вдохнуть,
не выдохнуть, не вымолвить ни слова.
Застыл в глазах чудовищный вопрос,
и губ не разлепить в молитве, словно
мой рот каким-то мхом густым порос.
И я молчу – довольно скорбной пищи
для немоты. Лишь ветер-рифмоплет
зашепчет мне: "тем, кто светлей и чище
смерть никогда отсрочек не дает".
И в шепоте его сквозит усталость…
Ещё один журавль от равнин
родимых отлетел… Те, кто остались,
с ним только в одиночестве равны…

Число человека   02.07.2010
Из августа в август, как сызнова, учишься счету
по рухнувшим датам, но мраком покрыто оно,
число человека. Известно лишь то, что ещё ты
щенок несмышленый, которому было дано,
быть может, немного, и всё же не так уж и мало.
Но опыт лукав, а деревья всё выше окрест,
и реки всё глубже, и лодка у пристани встала,
и бредится вновь переменою чисел и мест.
Не бойся, тони в гулком небе с лиловым отливом,
врастай в этот август, пытаясь запомнить его
и даже заполнить наречьем щегла торопливым
в себе пустоту, проклиная своё естество.
И снова почудится – всё, что щебечет и плещет,
течет и вращается, в пыль обращается, в прах,
все формы и сущности, все состоянья и вещи –
всего лишь преддверье, нули на вселенских часах.
И разом забудутся жалкие правила счета,
ты станешь глухим к искушавшим тебя голосам,
и только щегол будет петь и пытать тебя – кто ты?
но ты не ответишь, поскольку не ведаешь сам.
Ты всё повторяешь чудную считалочку эту,
где царь и царевич, король, королевич, портной
и некий сапожник. И только щегол тебя тщетно
опять вопрошает – ну, кто же ты будешь такой?

Чем живёт река?   02.07.2010
Что только ни изводит дурака
в его непостижимой простоте…
Вот он гадает: чем живёт река? –
не тем ли, что приносят на хвосте
чумные чайки? Впрочем, вести их
всё о тщете, грохочущей тщете…
Он вновь гадает. В топких, слюдяных
его глазах, привыкших к нищете
и тьмы и света, въедливый вопрос,
как будда под смоковницей, застыл.
И, кажется, безумец взглядом врос
в рябую воду – вот и мзда за стиль
бессвязный – бормотать сомненья вслух,
за лютый стыд, за всю дурную блажь,
за ветер в голове, за нищий дух…
Кто он таков? – не суть. Такой типаж,
такая, уходящая в тростник
забвения, натура. Но пока
всё вопрошает глупый твой двойник
в себе кого-то – чем живёт река?
Весь день, перебирая наугад
мерцающие смыслы, бредит он.
Река погружена теперь во взгляд,
который в эту реку погружен.
От ветра по воде всё чаще дрожь,
и водомерок сносит на бегу…
Но кто там шепчет: чем, дурак, живешь,
пока ты здесь, на этом берегу?

Старьёвщик Ефам   02.07.2010
«Вспомни, какой мой век: на какую суету
сотворил Ты всех сынов человеческих»?

Пс. 88, 48.

Живёт себе человек, и чем дальше – проще,
всё проще и глубже глядит человек на вещи.
Старьёвщик Ефам на судьбу никогда не ропщет,
он скуп на слова, отрешён и совсем не сведущ
в курсах на рынке правд, но зато, он дока
в ценах на время, что, еле дыша, ютится
в утлых часах, и на свет, погружённый в стекла
масляных ламп и в проваленные глазницы
гипсовых римских голов. В запылённой лавке
латаных древностей, словно в ковчеге Ноя –
всяческой твари по паре – брелки, булавки,
маски, картины, куклы с их заводною
шаткой походкой – весь тлеющий мир, который
непостижим и разрознен, текуч и зыбок…

В датских и прочих отечествах бедный Йорик,
Йорик живей всех живых, как и прежде, ибо
всё возвращается в прах, обращаясь снова
тайной, симметрией, почвой, пыльцой, дыханьем
блудного ветра – всей сутью своей, основой
коловращенья вещей… Бог с тобой, лехаим,
старый еврей, пусть тебя берегут глазастый
бронзовый Ра и фарфоровый сонный Будда.
Ты по утрам говоришь им негромко – здравствуй,
слышишь, они отвечают тебе – всё будет,
как и должно быть… Ты чувствуешь? – здесь подспудно
вещи вмещают мир, словно мехи вина,
вещи – вместилища, вер и времён сосуды,
и только жизнь необъятна и неизбывна…

vremechko.net   02.07.2010
Затрапезная осень, промозглая тмутаракань –
лишь роптанье ветров да простуженный лай кабысдохов
тормошат тишину, и выходишь куда-то за грань
оголтелой эпохи. А, впрочем, причем тут эпоха
гуттаперчевых цезарей, спешно доящих свой рим,
и румяных мессий, расторопно торгующих словом?
Время – юркий сурок, что грызет и грызет изнутри
листья жизни твоей, убывающей так бестолково.
Время – нечто в тебе, а не что-то и где-то ещё,
одурачишь сурка, и мгновенье всё длится и длится.
Даже сумрачный хронос, дотошно ведущий свой счёт,
не исчислит его... И летит уже белой латиницей
нескончаемый снег, летописец и вестник зимы,
заполняя собой пустоту между горним и дольним,
между словом и словом. Из толщи небесной, из тьмы
снег свободно летит, и, едва прикоснувшись к ладоням,
истлевает за миг, и ты чуешь, безбожник, по ком
сельский колокол бьет, расщепляя в тоске безрассудной
это vremechko.net и его pokolenie.com
на отдельные судьбы.

Град обреченный   02.07.2010
Заснеженный пейзаж глубок и чист –
зима дисциплинирует природу.
Ни звука. С колченогой каланчи,
превозмогая утреннюю одурь,
продрогший ворон, словно в тьму времён,
куда-то в небо целит цепким оком –
лаокоон, застывший над потоком
событий, что во тьме почуял он?

И город, в струнку вытянувшись весь,
стоит – сосредоточенный и строгий,
как будто ждёт решительную весть.
Он помнит всё – мясистый запах оргий,
вкус ветреной свободы, зычный зов
слепого естества, имперский почерк
страстей, чудачеств, помыслов и прочих
своих безумств. Но чашами весов
играет необузданный борей,
и зябнут покачнувшиеся сферы
в пугающе пустынном декабре
оглохшего столетья стылой эры.

И помнит город всё, что кралось вслед
неистово пирующей гордыне –
цветение удушливой полыни
и ужас пустоты, объявшей свет,
проникшей в камни цирков и церквей,
содравшей лак с их лика щегольского,
поправшей то, чем родствен иудей
был эллину – связующее слово.

Плывут воспоминанья, их не счесть,
но окликает колокол, зашедшись,
юродивых своих и сумасшедших,
и сумерки тесней, и ближе весть…

Мене, мене, текел, упарсин   02.07.2010
Приходит время медленнее жить.
Преследуемый собственною тенью,
вновь сознаешь, что жизнь принадлежит
свихнувшемуся богу нетерпенья.
Не то с чего б так яростно частить
колоколам к заутрене, с чего бы
такая разоряющая прыть
у мытаря-борея? Смотрит в оба
неясыть-осень, только оступись –
подхватит, понесет с листвой и дымом
в кромешную беспамятную высь
с ожесточеньем неисповедимым.
Борей всё сыплет зябких голосов
толченое стекло, но ты не слышишь,
и свет качнется, будто свет, как софт,
скачать возможно, кликнув небо мышью
слепой тоски, как будто можно впрок
налюбоваться хрупким этим светом,
всё выговорить в смуте беглых строк,
напраздноваться, надышаться ветром,
взять если не уменьем, так числом
проб и ошибок, чтобы, пусть отчасти,
пусть лишь на миг, почувствовать потом,
как нестерпимо призрачное счастье.
Вот и несет кочевника поток –
непоправимо, властно, неустанно,
и снова ускользает между строк,
в тщете словес глагол обетованный,
безмолвно гаснет в пене голосов,
в пустынях Мегафона и Билайна,
и чудище вращает колесо –
стозевно, обло, голодно и лаяй.
Приходит время… что ж ты от него
всё прячешься, цепляешься за вещи,
которым имя – пища жерновов,
из полымя да в пламя перебежчик?
Зачем бежишь?.. Но, сколько ни проси,
как ни пытай скитальца, нет ответа,
лишь «мене, мене, текел, упарсин» –
колокола трезвонят несусветно…

Лес   14.09.2008
Ты за деревьями не различаешь леса,
но лес, он повсюду, лес видит тебя насквозь.
В истошных щебетах птицы его, зашедшись,
обрушатся в гнёзда – к звёздам. Не волоском,
не паутинной, свивающей воздух, нитью
ты связан с насущным лесом и светом, нет –
чем-то гораздо тоньше, темней – наитьем,
тем мальчиком-невидимкой, что в глубине
снов или слов, что случайно обронит ветер,
дохнувший вдруг запахом ягод и мхов лесных,
всё же шевелится, всё донимает этим,
бьётся и бьет по ночам изнутри под дых.
Он жив ещё, но сновиденья – тусклей и реже.
И ветер скупей на слова. И дежурных сфер
вращаются оси, и даже не слышен скрежет,
таимый деревьями складно поющих вер
и стриженных правд, что заботливей пылких гестий
и слаще сирен, заглушающих гомон птиц.
И ты оголтело куда-то бежишь на месте
в придуманной местности с ношею небылиц
о прошлом, что светятся матовым мягким глянцем
из омута памяти, и не понять уже –
ты здесь или нет, или где там?... малым голландцем
сумрак рисует окрестность, и всё свежей
ветер из-за деревьев, и щебет птичий,
обрушившись вспять с потемневших небес, ещё
больней и призывней – цепляй же, цепляй, Лесничий,
всеми когтями упрямых своих чащоб
бегущего мимо леса в себе – слепого,
держи его силой упругих своих ветвей,
пока, быть может, не поздно начать ab ovo
тому, кто лишь плоть от плоти лесной твоей…

Альфа снега и омега   14.09.2008
1.

Кто пишет этот снег? – ни строчки с неба лишней,
снег – утренний псалтырь и внутренний тибет…
Кто чашник тишины, в мгновенье всё проливший
из латаных мехов?.. И тишина теперь
на бредивших губах живит вином бродильным,
и век твой, гончий зверь, хоронится в сугроб,
почуяв, что окрест от Ноя и доныне –
размывший времена в безвременье потоп,
не более того, не далее – всё та же,
сметающая мир, летейская вода,
и то, что принимал за явь, за жизнь и даже
за некий смысл её – всё пена, провода,
песок, придонный ил и матричные сети,
опутавшие твой придуманный ковчег,
и ни одной души живой на белом свете,
и если бы не снег, не этот белый снег…

2.

«Так начнем повесть сию»…

Снег впал в повествованье, не уймет
ничто теперь столпотворенье речи,
не снегопад сегодня – снегоплет,
зимы летописатель, безупречный
в беспечном украшательстве своем,
плетенье кружевной канвы событий –
всё к лучшему, выводит он… живём…
И верно… значит, что ж – благодарить и
благодарить подателя сего
неуловимо тающего чуда…
И тонешь, утопаешь с головой
в летучей каллиграфии, не чуждой
искусству обобщенья, всё вместить -
и жизнь и смерть - способной в пиктограмму
любой снежинки… взгляд не отвести,
завороженный, от движенья в раме
оконной, где уже неразделим
со слогом снег в сказании бездонном,
от почерка с отчаянным наклоном,
стремящимся уйти за край земли…

Будет день   14.09.2008
Будет день – в дебрях сумерек долгих, стрекотавший пустое сверчок
потеряет вдруг нить эпилога и замрет, и уронит смычок,
в тишине пошатнется мгновенье, век и город меняя в лице,
и в текучей твоей ойкумене вновь забрезжит далекая цель,
отдалившись ещё, и не вычтешь ни единой из канувших дат,
и пойдешь ты дворами привычных, ставших сплошь проходными, утрат
в пустыри одиночеств насущных, где под сердце ветра полоснут,
где становится проще и гуще тишины непреложная суть…
«Пронеси её, Господи, мимо» – всё бормочешь ты, но за спиной
дышит время почти нестерпимой, гефсиманской колодезной тьмой,
и расходится, плавится ломкий, чуть державшийся, лёд забытья,
да, беспамятство – это потемки, но потемки и память твоя,
повтори же от Ноя доныне этот пройденный город с азов –
подворотни гремучей гордыни, небоскребы обрушенных слов...
и дыши на озябшие пальцы, занемевшие сумерки грей,
став безвылазным постояльцем нескончаемых пустырей…

Бакалейный переулок   14.09.2008
Евгению Коновалову


Переулок бакалейный
дышит пряным бородинским,
снега всюду по колено,
и нельзя не породниться
с утром, с голубем чеканным,
коченеющим на жести
мерзлой крыши, с мальчуганом-
ветром, он почти божествен
в одержимости летучей,
в танце с ветошью подметной,
он неуловимо тютчев
в полосующей наотмашь
гибкой музыке, он сбивчив,
нет в нём, путанике, страха,
важно только быть и сбыться –
да, мальчишка тот не сахар,
тем тебе он и дороже,
ты и ветер – поколенье,
двое вас, и бездорожье –
всюду снега по колено,
двое вас, и всё прозрачней,
всё незримей в ойкумене
зябкий март, и кто-то прячет
переулок бакалейный
от досужих следопытов,
бережет от перебранки
бражных правд, и не один ты
в накренившейся времянке
жизни - это март отвесный,
это с колоколом гулким
поделился ветер вестью
в бакалейном переулке...

Апрельские вирши   14.09.2008
«Тьмы низких истин мне дороже
Нас возвышающий обман»…
А.С. Пушкин

Пиит счастливым быть обязан, нелеп угрюмый демиург,
кто за него в блаженстве праздном гнать будет ямбами пургу?
Першит апрель в скворчиных глотках, льет свой творительный падеж –
вот голубь какает в охотку с небес на бронзовую плешь
певца скорбей обильной манной; вот старый хрыч, алкаш Вадим
трезвонит мелочью карманной – и тёмен, неисповедим,
частит в нём колокол мясистый – болит, но эта боль сладка;
вот кот с очами содомита и вислым брюхом звон лакать
возлёг – изнеженный овидий, чей важный облик нарочит,
и в августейшем этом виде ars amatoria урчит –
вот где пленительного чувства игра, сводящая с ума,
вот где здорового искусства нас возвышающая тьма,
и что с того, что дню – финита, и на похмелку ни рубля,
аж распирает грудь пиита билабиальный выдох «бля»,
что значит: счастлив, беспечален и, черт возьми, при этом трезв,
пусть дионисовским началом его грозит прикончить Зевс,
и вот уж стих попёр, зараза – в бессмертья круг, наверняка,
но почему-то раз за разом опять сбивается строка,
как будто ей и нужно сбиться, как будто в муке родовой
апрель пыхтит, пытаясь сбыться, и всё не сбудется, и твой,
какой не вспомнить, день творенья вновь начинается с листа,
и жизни сущего мгновенья не достаёт, чтобы настать…

Гончарное   14.09.2008
Кате Кавериной

Затёкшим от молчания, чужим,
внезапно отворенным болью горлом
идут стихи насущные… Чем жить? –
задашь вопрос и выдохнешь – не горем,
свет выевшим, не горькой за помин
всего, что, сбывшись, стало безымянно…
пути неисчислимы, и по ним
блуждает бог с фонариком карманным,
вращая сферы, словно кубари,
впадая от игры в гончарный трепет…
Чем жить? – проговори, проговори,
лишь не приговори себя при этом
нечаянным «зачем», вложив в ответ
всю околичность мудрости гремучей,
давай о чём-то личном – вот в траве
стрекочет утро – круг уже раскручен,
не обратить, вот ветер – книгочей,
блажной листатель библий тополиных,
вслед за тобой нашёптывает – чем?..
И вновь молчит, замешивая глины
и костный пепел вымерших эпох,
мир замышляя каждый миг с начала,
беспечный демиург, заблудший бог,
гончар печальный…

Претворение пейзажа   14.09.2008
Проснувшись, бросишь беглый взгляд в окно –
свет дрогнет, как на фреске Боттичелли,
и ты замрёшь, лишь виснет долу челюсть
да сквозь фрамугу льется тонким льном
на тело воздух – ветреный, весенний.
Всё царственней подробности двора -
ленивые, со скрипом, карусели,
луж приглушённый блеск et cetera…
С заутрени весь ветхий флот во двор
вернулся – сплошь скрипучие старушки.
Чего же легче – причащенным душам
вновь по душам затеять разговор.
Внезапный флирт чумного пуделька
с неясной масти сукой в лысых пятнах,
и тот ведь схожим кажется слегка
с репризой Мейнингенского театра.
Светящаяся пыль поверх ковров
кружит, искрится - зрелище субботы.
Домохозяйки, может, за работой,
а может, за магической игрой –
синкопы извлекают. У пивной,
поблизости, веселия флюиды,
античный праздник - Мартовские Иды,
гул Палатина, гомон озорной.
Там завсегдатай всю рассмотрит суть
вещей - до их крупы краеугольной,
там не поймешь, базарят ли, глаголют
пророчески, пока не пуст сосуд
с амброзией, разбавленной на треть
румяной, полногрудой, ушлой Машей…
Глядишь в окно, и белый день все краше.
Не больно жить. Не страшно умереть…

Но в некий миг, неведомо какой,
холодное предчувствие нахлынет,
и вторишь – есть лишь воля и покой,
есть блик и блик в мерцающей картине.
И тот же двор, и это же окно,
но время умещается в пространство,
вобрав его в себя. Стихает пьянство
там, у пивной, и мерзостно оно.
Последний наполняется баллон,
обкладывает трехэтажным Маша
своих клиентов, сумрачных и страшных,
друг другу начищающих ебло.
Беседа по душам, верней, с душком
не угасает, теплясь еле-еле
там, где с утра Христа заради сели
старушки посудачить шепотком.
Завеса пыли, сбитая с ковров,
погаснув, оседает в поры, в лужи,
в подол весны, и, став опять ненужной,
как этот двор среди других дворов,
с тоской собака лает в пустоту,
хвостом сгоняя ранних мух с проплешин,
скрежещут карусели – безутешен
тяжелый скрежет, слышный за версту…
И ощущаешь вновь, в который раз,
условность всякой зримости и сути –
они лишь образ, что навеян лютней
внутри тебя, их куцый парафраз…

Так осень возвращается   14.09.2008
Так осень возвращается, разъяв
тебя и всё, что есть в тебе живого,
на стебли рыжевато-серых трав
со всем их муравьиным и сверчковым,
редеющим насельничеством, на
тенета паутинные в чердачно-
чуланной тьме, связавшей времена
в забвенье – там, бессмертной молью трачен,
пылится бог покинутых вещей, -
на пузырьки шипучки аспиринной,
на шелест листьев, дух горячих щей,
на каждый малый выдох ветра в спину
бегущей жизни… Скверам скоро тлеть
непостижимо праздно и беспечно,
и всё, что существует на земле,
вновь обретет телесность человечью,
и будешь ты рассеян – не в одном,
во всех своих двенадцати коленах,
став хлебом причащенья и вином –
как существо и сущность, часть вселенной
и целое её, - в какой бы там
ты ни был образован воздух, запах…
И ветер, размешав осенний хлам,
вновь сотворит сполна тебя из праха.

С азов   14.09.2008
Постигая пространство и время с начал Евклида,
отлучаешься в эмпиреи, что новый Екклесиаст,
но если спуститься с небес, становится очевидным –
время самое вещное изо всех хозяйств,
самое нераспаханное из данных тебе владений,
волами какой бы воли ты ни запряг свой плуг,
какими бы небывало чуткими львами бденья
ни сторожил мгновенья. Всё дальше – вглубь,
в утробный покой ненасытных безмолвных нетей,
уходит июль – кочегар поднебесный, псарь
ищеек-ветров, взявших призрачный след столетий
по запаху лип, неуемный ночной звонарь,
созвавший на вече бесонных цикад, и что там
стрекочут они? Впрочем, стоит ли это знать,
если многие знания... что ж, доиграй по нотам
этот долгий июль, и услышишь: зима, зима,
и полозья саней вдруг запахнут гусиным салом –
подними же свой зад, напои же своих волов,
если чудится снег – значит, время зимы настало,
значит, время собрать угловатые камни слов,
чтоб учиться с азов у запечного демиурга
тем начальным слогам, что поются на все лады.
А ищейки твои возвращаются вновь на кру'ги
ускользающей жизни, запутавшей все следы…

Осень Босха   14.09.2008
Мой отче научный... Яков Овсеич Мотовило'вкер,
демиург уголовно-процессуального права,
приехавший умирать к сыну – в провинцию, в Ярославль,
казалось, лишь чудом ступал по незримой проволоке
истончившейся напрочь жизни, но что-то его хранило,
помогало удерживать хрупкое равновесье –
может быть, одержимость жить придавала силы,
хотя, что там было окрест? – какие-то блики, взвеси,
уходящая осень впавшего в детство Босха –
дымчатые деревья, трава, чужие мглистые лица,
но кто-то торопится их запомнить, и весь лучится,
словно тот, любивший гулять по воде, как посуху…
Впрочем, мой демиург вышагивал как-то смешно, нелепо,
пришаркивая при ходьбе и прячась в свою сутулость
от назойливой толкотни, и такая сквозила утлость
в той беглой свободе, и столько пыльцы и пепла
носилось над жертвенною листвой подожженных скверов,
что, казалось, небо вот-вот разверзнется гласом божьим,
а он шёл себе, невесом и лучист – ни костей, ни кожи,
полный детской своей воркотни, легкокрылой веры.
Вот так бы идти вослед, быть смешным, неловким,
но всё слышится голос сквозь толщу трёх поколений:
- Откройте, Горшков, свой секрет грандиозной лени.
Незабвенный мой Яков Овсеич Мотовило'вкер…

Перечитывая Мандельштама   14.09.2008
«И в наказанье за гордыню, неисправимый звуколюб»…
О. Мандельштам



Не щадит, вещим щебетом горбит
оловянной зимы соловей –
ты вернулся в свой призрачный город,
он засел у тебя в голове
изнуряющей певчей двойчаткой,
парной флейтой, зовущей взахлёб,
и неведомый навык впечатан
в лёгким холодом схваченный лоб.
Будь неладна же эта наука,
но в строке размывается явь,
снова плавится олово звуков,
и по топкому времени вплавь
ты уходишь с позорной галеры –
дальше, больше, в неведенье, вглубь –
звукопряд, звуколов, легковерный,
одураченный тьмой звуколюб.
И спасёшься ли тем, что бормочешь
сам себе и зиме наизусть
неизбывные зябкие строчки?
Даже если и нет, ну и пусть –
ты вернулся, ты празднуешь встречу,
только всё нестерпимей горчат
междустрочия тающей речи,
не вмещаемые в звукоряд...

Сочинитель веры (На мосту Мирабо)   14.09.2008
"Sous le Pont Mirabeau
Coule la Seine"...

Guillaume Appolinaire


Неловкий сочинитель певчей веры,
беспечный попрошайка, до утра
бормочет наизусть Аполлинера –
«Отшельник», «Лорелея», «Номера»,
«Мост Мирабо»… и льются алкоголи,
и Сена, притворявшаяся днём
лучащейся девчонкой, дурой гольной,
божественной в неведенье своём,
вдруг набухает памятью, стихая,
и вслушиваясь в сбивчивый глагол,
и время обращается стихами,
пока бубнит небесный балабол
бесстыдными устами прощелыги
свой неисповедимый непокой,
всё остальное – кегли, фигли-мигли,
слова, слова над замершей рекой…
Нет, и не будет бражнику покоя,
и в каждом звуке чудится "прости",
но что-то в нём звучит ещё такое,
что ни в слова, ни в жизнь не уместить.
Бубни своё, ночлежник постоялых
пустынных скверов, веру напевай
неведомую, малую – из малых,
таких вот вер – чуть слышных, наповал
сбивающих, и соткан свет небесный,
и утром неминуемо с листа
начнется жизнь, которой будет тесно,
как Сене под стальным хребтом моста…

Между ласточкой и листом   14.09.2008
Росчерк ласточки в поднебесье –
свиток света, семь беглых крючков –
и лишь воздуха топкие взвеси
снова в хищном захвате зрачков.
Ускользнула от ловчего в логово,
в свой овраг поднебесный суть,
заключенная в семь иероглифов,
вот и ласточку-жизнь несут
точно так же, в слепом потоке,
во внезапную немоту
демиурговы зябкие токи,
демиургов пастуший кнут,
И мгновение тем подробней,
чем беспамятней тают дни,
чем ясней, что им нет подобий
ни в едином движенье, ни
в примерещившемся покое –
видишь, тлеющий лист на весу
замер выше всей осени – копий
и его невесомая суть
не имеет… Привыкший скитаться,
блудный ветер подхватит лист
вместе с грамотою китайской
всех прожилок, и так лучист
взгляд, едва не черпнувший тайны…
жизнь сожмётся в две точки… потом –
только воздух обетованный
между ласточкой и листом…

Из Фауста   14.09.2008
Гретхен, не торопи загустевший август…
Бьется в садке предчувствия головастик
близкого счастья, и травы стрекочут… Was ist
das? – в изумленье спросишь. Das ist Phantastik! –
тут же откликнется сведущий герр гроссмейстер
вкрадчивых стрекотов, зодчий музык, кузнечик.
Он ведь о жизни, Гретхен. И всем оркестром
всех своих певчих, пернатых, почти беспечных
флейт перелётных ему подыграют свыше.
Снова о жизни, о том, что она повсюду,
и, как ни странно, лишь там, где внезапно слышен
голос травы, доносящийся из-под спуда
времени, из-под разящего насмерть гула
правд его хищных – но это, поверь, полова
рядится хлебом, всё это лишь куклы, куклы
слов механических, скрывших живое слово,
посох Иосифа, что направляет в гулкий
темный колодец лукавой гордыни, ибо
кукол заводит твердящий - ich bin - гомункул,
а человек выдыхает опять: ich liebe.
Гретхен, какое мгновение! – воздух ожил,
и наш зелёный дока стрекочет пуще,
что ж ты себя преследуешь, словно можно
тени своей коснуться во дне грядущем
или совсем распрощаться со днём вчерашним?
Ноты кузнечик, как жемчуг на нити, нижет,
но отчего же тебе нестерпимо страшно?
Не потому ль, что ты знаешь – всё ближе, ближе
осень охоты на ведьм… На исходе вечер.
Гретхен, не торопи загустевший август.
Чувствуешь, новая жизнь задышала в чреве? –
вот оно зыбкое счастье…
Прощай,
твой Фауст.

Ещё н слово...   19.11.2007
(поэту)

Всё, что пел он – пепел в руках Иова,
в червоточьях, горький, речитатив…
В сердце сжатый воздух ещё-не-слова,
оттого и дышится – на разрыв.
И пока улитка июльской тени,
удлиняясь, в сумерки стелет след,
человек, втянувшийся в скорочтенье
листопадов, улиц, людей, планет,
замерев, мгновение пьёт запоем,
а оно всё пенится – нет в нём дна,
человек пытается всё запомнить,
будто дальше - вечность, чтоб вспоминать…
Он однажды выдохнет в поднебесье
слово и качнется… и вот уж он
из одежды тела, вдруг ставшей тесной,
нестерпимо тесной, освобождён…


Кочевник   19.11.2007
«Человек», - бормочешь, а слышится вновь: «кочевник»,
обжигаешься эхом, заставшим опять врасплох…
Так бы мог ворожить напоследок сверчок ковчега –
демиург очага, сам себе вездесущий бог.
И о чем это он, и зачем, и какого чёрта
не хватает ещё в предначертанном петь раю?..
Плещет олово слов, в горле плавится, как в реторте,
чей закон кривизны и алхимику мартобрю
не исчислить вовек, сколько б он ни мешал эпохи,
лаки, лики времен, ни месил их поющих глин.
Время – воздух, верней, то, чем был он за миг до вдоха,
то, чем будет потом, в искушающий петь, один
ускользающий миг, о котором тоскуешь, бредишь,
за которым бредёшь, оставляя приют шестка,
отстраняясь от страха - всё в прошлом, всё было прежде –
промелькнуло и кануло, только постичь пока
не дано никому немоты ненасытной леты,
оттого тут как тут сторожимый молчаньем страх –
не скелет в шкафу, а секрет в позвонке скелета,
безответный вопрос у йорика на устах…
И каким бы итог ни предвиделся вновь плачевным,
оставляя приют, ты выходишь в последний снег,
«человек», - бормочешь, а слышишь опять: «кочевник»,
и метель замыкает музыку – «человек»…



Стансы к августу   19.11.2007
Привязываюсь к жизни всё сильней,
всё сумасбродней и непоправимей,
поплывший август что-нибудь соври мне
о сне легчайшем в миг прощанья с ней.
Хлеб тишины насущной всё черствей,
и сумерки теснее в топком танце,
и всё яснее лиственные стансы
в прерывистом дыхании ветвей.

И что с того? – хоть сколь-нибудь соври…
Цветёт болиголов, пьянит цикута –
веди к ним, август, пастырь мой, покуда
ольшаники звенят и пустыри.
Как грузен под ногами шар земной,
вобравший пыль времен в сухие поры,
и с каждым вдохом вязкие просторы
всё легче спутать с близкой западнёй.

И допоздна исчезнув в толчее
пожизненного душного шанхая
роящихся сомнений, выдыхаешь:
не оправдаться – нечем и ничем,
и сам же правишь: значит, ни к чему -
чем ближе бог, тем неисповедимей
пути и правды, легион – им имя,
их русла наполняют леты тьму.

И августу по темным руслам трав
вот так же течь и становиться гуще,
пока он имя, запахи и сущность
не исчерпает, в осени пропав
и всё-таки себя продолжив в ней,
и осень так сама впадает в зиму,
так близишься к своей неумолимой,
незыблемой последней тишине…



Глухая осень   19.11.2007
Досказывать, чем дышишь… Значит, вслух
и дальше жить… Вновь осень глуховата –
борей, как цербер, исповедь подхватит,
чтоб разметать по слову – в прах и пух.
Немыслимой религией какой
так одержим ты, силясь обнаружить
двух музык разлетающихся нужность
и нежность в их, сгустившей непокой
и сумерки на ветреной земле,
истошной, запоздалой перекличке,
пытаясь различить в божбе их птичьей
предчувствие движения к зиме?
Но в угасанье звуков-позвонков
рассыпавшихся друг без друга музык
иной рефрен – так дышит время-узник
в тиражном смраде изданных веков,
чье назначенье – мерно истлевать
в оковах машкерадных зрелищ рима,
известного враждой непримиримой
к живущим вслух, к не прячущим слова.
Всё глуше в вечном городе торжеств.
Тесны чащобы немоты гремящей –
молчат, разлив студеный свет, фонарщик
и бакенщик, они настороже,
и осень тут как тут на страже, с ней
бессонный пес. Ты сам поверишь скоро,
что в призрак обратится этот город
на хлебе умолчаний и огне…


Пристань   19.11.2007
Ни шороха – что пустынь, эта пристань,
где рыб и водомерок речь слышна,
где, как в забытой лавке букиниста,
старинная ютится тишина,
кружимая вразнос листвой обвальной,
осыпавшей фигурки рыбаков,
здесь время не течёт ни вспять, ни вдаль, но
пьет свет и тень вдоль сонных берегов.
И разом провалившись в тихий омут,
куда любым чертям заказан вход,
жизнь сызнова листаешь, по-другому
дышать и верить пробуя, и вот,
вчитавшись в опрокинутое облако,
вдруг обретаешь в шелесте воды
предчувствие не то чтоб эпилога,
скорей, чего-то вместо... Наводи,
не медли, линзу осени прозрачной
туда, где безрассудней и больней
сплелись в тебе, сцепились, правду пряча,
тугими закорючками стеблей
полынные слова травою сорной –
не прячь их, и не прячься сам от слов.
Всё призрачней окрест, всё иллюзорней
вода, листва, фигурки рыбаков…



В начале было...   19.11.2007
В начале было…
Впрочем, помолчи –
не дай речам огульным и окольным
вновь со своей лукавой колокольни,
с пожаром одержимой каланчи
трепать не умещаемое в них,
для слов не проницаемое имя,
молчи и слушай неисповедимый,
безмолвный снег над пеной площадных
изустных правд и писаных времён,
в их переобновляемом завете –
закупоренный в бражной склянке ветер,
расколотый в кимвальный стылый звон,
казнённый воздух…
Просто слушай снег,
вдыхай неизъяснимое молчанье
о том, что каждый сущий миг – начало,
и каждое начало – человек…


Из окна   19.11.2007
Даше Баталиной


Как в западню, в раскрытое окно,
отчаянно метнется лист древесный,
и рама хлопнет, всполошив окрестность
и человека в комнате; закон
предчувствующей зиму пустоты
он постигает сквозь квадрат оконный –
всё та же данность утлых колоколен
и людных улиц, эти же кусты-
послушники, готовые принять
свой постриг, те же зябкие трамваи,
но город зыбок и неузнаваем,
он сумерками схвачен среди дня,
он, кажется, исчерпан и разъят
до косточек своих краеугольных –
куста, колонны, камня, колокольни,
до пешехода, прячущего взгляд,
всё истовей чеканящего шаг
к безвыходно заблудшему трамваю,
и жизнь бежит за ним, не поспевая,
выбрасывая с неба белый флаг
зимы, и тот, кто бредил у окна
так долго ею, в белой Лете тонет,
древесного пришельца на ладони
в закон свой посвящая дотемна…

Предместье   19.11.2007
Состарили бореи, заострили
щербатый лик предместья на реке.
Скребется жук тяжелой индустрии
в безбожно обветшавшем коробке
глухого городка, где горклой речи
и времени карболовый раствор
вселенную разъел – от чебуречной
до черепичной церковки, от гор
промышленного хлама до убогих,
рванин-равнин раскисших пустырей –
здесь сумрачное alter ego бога
в природе ощущаешь всё острей.
И кажется, что так верней и проще
принять и объяснить свой непокой,
сродниться с ним, но что-то смутно ропщет
в пейзаже городка наперекор
бореям, речи, времени, рогожным
их сплетням, непреложным правдам их…
И жизнь бежит мурашками по коже,
и бог путей не ведает земных.


*** (Сергею Шестакову)   13.07.2007
«…что остается от жизни?- ответа нет,
что остается от смерти?- спроси у жизни»...

С. Шестаков


что за крест ты несешь, воспаляющий в горле твоем
нестерпимую речь? что за звери незваные звуков,
что за рыбы молчанья, плывущие за окоем
ойкумены глухой, увязающей в тьме близорукой,
всё зовут и зовут, искушая: не думай о них –
белых львах декабря, огнедышащих карпах июля…
жизнь не помнит про смерть, календарики всё ж обманули,
это смерти дано – жизнь до вдоха запомнить, как стих…



Снег пасхальный   30.06.2007
...Снег пасхальный – блажь? обмолвка?
время, сбитое в строфе?
Улыбается неловкий
часовщик стихов и сфер…
Что-то в музыке качнулось,
смолкло, вспять пошло, и вот
утомленной дельтой улиц
снег медлительный плывет,
и чем больше – дольше – дальше,
тем всё ближе, всё ясней
вербной ветви слог легчайший,
сон навеявший весне,
всё слышней и безупречней
сердцевинный непокой
в расторопном просторечье
слободских дворов, в скупой,
болью выверенной правде
часословных голосов…
Часовщик стихов не правит,
замер маятник часов,
и всё бредит, не стихая,
чуткий колокол. - По ком?..
Сыплет, сыплет снег пасхальный –
только снег да снег кругом…


Сверчок памяти   30.06.2007
Впал в ересь сладкоречья мой сверчок,
чье имя память - ловко, одержимо
перевирает жизнь, его смычок
снует то ввысь, куда-то бога мимо,
за гаммой, то назад: держи, владей
ещё одним осенним подаяньем
на смерть – давай, родимую, помянем
настоянным на хлебе и воде
блужданий и утрат, святым вином
беспечности, - а что, не худший выбор
из всех лукавств и прочих каверз, ибо
зачем тогда в такой тоске живем
и умираем в ней такой зачем,
пытливой, неотступной, несусветной?
Довольно желчи, дошлый казначей,
дотошный составитель скорбной сметы,
во мне ведущий счет моих долгов –
уймись уже, отдай сверчку со скрипкой
и прошлое, и право на постскриптум
без долгих искупительных голгоф –
пусть всё поёт, что ветром принесло,
чтобы прерваться вдруг на полусло…


Тотем   30.06.2007
…Начнешь читать стишки, и вязнешь в дне сурка. Какого ни открой хваленого пиита – опять одна к другой цепляется строка, графических цезур не ведая. Пилите, пилите, шура, всё, что в голову взбредет – способен ли, и впрямь, себя изживший столбик вместить поток словес, когда, простите, прет ращенным словарем, как плесенью из колбы? Конечно, в том есть свой прозренческий исток, вернее, нетерпеж очнувшегося бога, водящего рукой, презревшей рядность строк, ну, может, есть ещё, отчасти, не намного, на сущий пустячок тщеславья, и звонок: внимание – «свои», из тех, кто рубит тему – не важно, что строчить, но слабое звено одно - не стать жрецом новейшего тотема стихосложенья, чей закон – повествовать, чья мудрость – прятать всё, что выдает волненье, быть где-то «над» собой, перебирать слова, сквозящие хандрой, усталостью и ленью того, кому любой секрет вращенья сфер известен, кто давно их музыку продольным сечением разъял, как скальпелем, в строфе, и потому, теперь непоправимо болен промозглой пустотой избытости всего, когда, куда ни ткни – всё мерзость, хлам и рухлядь, и дребезжит звонок – встречайте "своего", поэзия его угрюмая старуха-филологиня, он и сам имеет вид, вполне надутый – тронь, и желчью всё забрызжет, и, кажется, его в конце стишка стошнит, и он тотчас помрет с презреньем к жалкой жизни…


Воздушная яма   30.06.2007
Распаренный воздух удушливо прян и вязок…
Теснимая тьмой наречий ночных гортань
пустынного сквера, что замер в усталых вязах,
не может отхаркать разъевшую голос дрянь
сбежавшего дня – эти дребезги, пляски, брызги,
всю едкую пену, мутившую время, но
им не овладевшую – не одолеешь призрак,
вращающий оголтело веретено,
прядущее смерть или что там, за этой точкой,
похожей на вход в онемевший бездонный сквер?..
Заглянешь в себя – там всё тот же дневной начетчик
куда-то торопит, зовет, заходясь от скверн
и сладких посулов, и вот, захлебнувшись маем,
становишься вроде ямы воздушной, и
тоскует и бьется, сжимаясь и погибая,
в ней глупая птица, которой не так страшны
тиски темноты, обнимающей мертвой хваткой,
как этот начетчик, плетущий весенний вздор…
И сколько всего из того, что хранит в остатке
былых умолчаний тревожный ночной дозор
Садовника слова, так важно ещё услышать...
И вязы, младенчеством листьев проникшись, ввысь
потянутся каждой веткой, и кто-то свыше
чуть слышно тебе зашепчет – остановись…


В ЖЖ-деревне...*   30.06.2007
В ЖЖ-деревне, дивном крае, что славен разведеньем блох,
от суесловья обмирая, живет по блогам юзер бог,
и наблюдает этот улей, где, зазывалой на торгу,
любой взахлеб готов «лить пули» и гнать голимую пургу.
Лафа! – когда б ещё и где бы тщеславный сумасшедший гвалт
обрел внимающее небо? И вавилонский столп вставал…
Мело… Метет во все пределы… "Жемчужной шуткою Ватто"
превознесут здесь бред замшелый от изловившего вальтов
очередного демиурга – всё стерпят эти небеса:
и лепет приторно-гламурный, и лай рехнувшегося пса,
лишь не молчи – вещай, витийствуй, опившись мутных ипокрен,
покуда рак «аста ла виста», взопрев, не свистнет на горе.
И вот опять перо на марше то с чем-то несогласных, то
привыкших жечь, с утра пораньше, гремя бочонками пустот,
теряя наглость и рассудок, кропая Слову некролог
и спич во здравие Абсурда … И дольше века длится Блог,
один для всех, в котором логос стерт в пыль, затаскан в пух и прах…
И человек лелеет голос, как мать младенца, на руках…
у тишины…

___________
*Как мне кажется, все мы порой чувствуем себя жителями этой деревни... И название её вовсе не ЖЖ...


Непрошенная осень   30.06.2007
Дом распахнет все ставни поутру -
непрошенная осень на постое.
Приходит время нежность из пустого
в порожнее, в перо, которым вру,
переливать, как будто ворожбой
неловких строк, их воздухом щербатым
возможно усмирить бессонный атом
сомнений, беспризорный разнобой
колоколов простуженных унять,
или хотя б упрямство их умерить…
А осень шепчет: каждому по вере
воздастся, и всё длится трескотня
в божбе лукавых рифм, но изначально
всё ересь, всё слова – сколь их ни трать,
что камни в омут, брошены в тетрадь
округлые созвучия… Молчанье
расходится кругами – тишь да гладь…
Свет будет холодать, сливаясь с тьмою,
но истово того, с чьей тишиною
сродниться можно, будет не хватать,
того, кто слышит робкий первый снег
и скрипочки сверчков за стылой печкой,
всю боль и вязкость ноты бесконечной,
какой отмечен маятника бег…

Ловец неуловимостей   30.06.2007
Не различишь – где явь, где видимость…
Всё лишь неведомость, всё дым…
Чем жив ловец неуловимостей? –
добытым воздухом одним.
Он по воде с ним аки посуху.
В хлябь обращенный Ярославль,
спасаясь, дышит тем же воздухом,
и слышит, как легко в слова,
пыльцу и ветреную музыку,
гуляющую в голове,
преображает жизнь неузнанный
неуловимостей ловец…

Колыбельщик   30.06.2007
Когда окликнет он издалека,
качающий пространства колыбельщик,
ты, несший крест свой, будешь обескрещен
в мгновенье хрупкой верой мотылька,
всё примирив религией смешной –
щекочущей, беспечной, невесомой…
И оклик вдруг на отчий зов из дома
отчаянно похожим станет, но
теперь уж тот, чье время истекло,
не выпросит свободы лишний часик,
мальчишке надо будет возвращаться –
он догулял своё. Хрустит стеклом
раздавленным лабораторный мир
весов и мер – посудина на случай
любого превращения сыпучих,
тягучих и бесплотных, как эфир,
сквозь пальцы ускользающих веществ…
Ты слишком этой химией потешной
был увлечен – пытлив и многогрешен,
чего ж страшиться перемены мест
слагаемых в себе? – ещё одна,
зато, какая светит перемена –
угла и неба, веры и вселенной.
Ты мотылек у желтого окна,
ты просто возвращаешься в покой,
не ведая, насколько путь недолог,
теперь ты дышишь не из чувства долга,
а потому что дышится легко.
И город свой из виду потеряв,
его пыльцу и каменные туши,
спешишь на оклик, на рожок пастуший
по сущим небесам прохладных трав –
куда-то за неведомый порог,
где бредит постояльцем дом молочный,
где слышно, как бранятся молоточки,
без устали сколачивая впрок
за белой колыбелью колыбель,
где рядом бьет родник со светом млечным,
где на ладонях ветра залепечет
тот, кто весь путь пройдет вослед тебе…

Предсмертный сон Антонио Гауди*   04.04.2007
- Антонио, я с тобой, ответь мне, скажи хоть слово…
Ну, что ты молчишь и в глазах неусыпною тьмой одинокость?
- Чей это голос нездешний, кто здесь, сестра, какого
черта ангелы там, где решетки в проемах окон?
- Антонио, слышишь, ты ведь влюблен был в девушку из Матаро?
Это же я в изголовье твоем сторожить пытаюсь надежду.
Видишь: берег, прибой, корабли… под волшбу гитары
двое, забывшись, танцуют фламенко, и всё, как прежде…
- Берег? Фламенко?.. Но если лишь миг забытья в утешенье
нам остается - будь проклята эта планида утрат и смятений,
эта планета, где каждый с рожденья до смерти отшельник.
Всё лишь химеры… На потолке сплетаются тени, тени.
Что там – каминные трубы на черепичной драконовой коже крыши?
Всё это рухнет – так трудно дышать и держать равновесье…
В щупальцах неба трепещут птицы, созвездья, а выше –
тени на треснувшем потолке и галактик взвеси…
Ты здесь еще девочка из Матаро, надежды погибшей сторож?
Ты видишь, как тени сплетаются в дебри окаменелого леса?
Это мой лес у дворца Гуэля, причудливый лес-заморыш,
но и в его молчаливых дебрях елозят бесы…
- Антонио, я с тобой, ответь мне, скажи хоть слово…
Ну, что ты молчишь, немотою сам страх затмевая?..
Тени на треснувшем…
- Кто здесь, сестра? Какого?..
И наползает на потолок, надвигается тень трамвая…


* Антонио Гауди – великий испанский архитектор, модернист, автор знаменитых «домов Гауди» в Барселоне (дворца Гуэля с каменным парком, Собора Святого Семейства, дома Батльо, дома Мила и многих других). 7 июля 1926 года, прогуливаясь, был сбит трамваем. Скончался три дня спустя в больнице Святого Креста – специальном приюте для бедных.


На лету   04.04.2007
Всё на прокорм лукавому «успеть»…
Охотник-взгляд с лучистой бесовщинкой
привычно бегл – ещё один сосчитан
пейзаж в окне – и всё чужая степь,
всё травостой, ещё один закат,
насытив суслом света чай в стакане,
пригублен и отставлен, истуканный
искус всё нестерпимей… Закопать
поглубже домотканную хандру,
ценительницу вин неторопливых,
Гомера и бессонниц – корабли их,
всем выводком сгорают поутру,
о чем-то вопрошая пустоту –
и снова обгонять себя, и снова
с листа срываться в пляс сорвиголовый
отчаянной пылинкой на ветру,
вселенной гибнуть в капсуле своей,
в почти непроницаемой облатке
дежурной яви, мчаться без оглядки
от прошлого – скорей, скорей, скорей,
пока ещё тревожит темнота
предвосхищеньем истины скворечьей.
Спешить, спешить – захлебываться речью,
жить на лету, пока легки лета
и сердце легкомысленно, до той
заговоренной сумеречной кромки,
где только тишина, верней, негромкий,
сражающий внезапной немотой
и ношей неподъемною в суму
пустынника упавший в одночасье
её непререкаемый и властный
итог – ты жить пытался, жизнь саму
на миг опережая, а она
ещё тебя как будто окликает
откуда-то уже издалека, и
успеешь ли вернуться дотемна?..




следы...   04.04.2007
а следствие ведут всё те же знатоки
пустынных зябких вин и сумерек укромных –
сомнения, печаль… ну что же, знать, таким,
не вызнавшим следов в небесные хоромы,
и будешь помирать – в забвенье, во хмелю,
неистово живой, беспамятно беспечный,
ну, а пока игра не кончена, мухлюй,
вистующий из тьмы египетской, не вечность,
а вещность на кону, да и не жаль ничуть
любую промотать священную корову,
чтоб вспомнить – нет следов, но неизбежен путь
торимый впопыхах по снежному покрову…


Такая вот лирика...   04.04.2007
...жизнь беспамятно съежилась в оглавление,
почти невозможно теперь не пуститься в бегство
куда-нибудь от себя и от снега детства,
идущего следом, готовым простыть в мгновение…
в небе ползут облака звероподобные,
хмурые травы уписаны бультерьерами –
такая вот лирика… впрочем, ещё потопаем,
ещё покуражимся, отче, воркуя, веруя
в зыбкость музык – исцеляющих, тихих, тающих,
в миг претворенья, с твоею, конечно, помощью.
плеснуть «ипокрены» грамм двести в граненый – та ещё
гадость, но выпить и, не поморщившись,
стылому ветру подпеть, что с листвою подхватит скоро
скорби, что в воздухе скарбом последним взвешены --
что мне, такому, от жизни не протрезвевшему,
не петь во всё луженое нежностью горло?
вот и пою неустанную постоялицу,
стерегущую миг в сгустившихся цепких сумерках
осени… отче, пока мы ещё не умерли,
подпой мне о том, как легко нам сейчас печалится…


нечто чеховское   04.04.2007
говорю вам – нет бога, кроме сомнения…
вот перед вами и плод, и прожорливый червь его.
но становится легче, когда убываешь до семени,
возрастая до осени неимоверно чеховской.
живешь в ней теперь, подробно её читаешь,
и всегда с какой-то случайно раскрытой страницы,
но свет ускользает, и с ним не дано сродниться,
и берег усеян в сумерках пеплом чаек…
и где-то рядом ангел, девочка на качелях:
останавливается сердце – то ввысь, то вниз…
и каждый миг, как из времени исключение,
и боишься за девочку, кричишь ей: «остановись
мгновение», и чувствуешь, что не Фауст,
и что сущность мира в отсутствии чувства меры…
в тригоринских башмаках за химерой веры
спешить в пивную – вот всё, что тебе осталось.


Сентиментальный романс   04.04.2007
Е.М.

В не обжитом тобою времени,
в оплетающем спруте-городе,
в безучастной, почти что кукольной,
чужеземной, сырой зиме,
кран откроешь – польется реквием
прямо в раковину, где горкою:
чашки, блюдца – и смертной скукою
день пребудет, а ночь взамен
оживит тебя болью, прошлое
воскресишь ты вновь опрометчиво –
как призывны взгляды на глянцевых
лицах, словно уставших ждать…
Ты и Богом, и миром брошена,
ты своим сокровенным мечена,
ты подолгу, часами, вглядываться
будешь вглубь себя… или вспять…
Нарисуй себе город загадочный,
надыши себе землю на дудочке,
наколдуй себе зиму снежную,
как из детства – глаза закрой…
Слышишь, как ускользает, крадучись,
стылым садом, двором проулочным
неизбывное, неизбежное
и скрывается за горой…


и будет слово (Жене Коновалову)...   04.04.2007
Что делать? – жить. Возможно ли когда
застать в глазах ребенка время стужи?..
Взревут семь труб, погаснут города,
пёс, зябко заскулив, недавний ужин
исторгнет прочь, сойдя с ума с тоски,
и ветер, перепутав север с югом,
смешавшись, разорвется на куски,
чтоб, может, никогда уже на круги
своя не возвратиться, но и в тот,
какой-то нескончаемый, кромешный
миг недобытия, когда замрёт
не тронутый лучом птенец в скворечне,
дано глазам ребенка уберечь
свет неисповедимый и упрямый,
и будет слово, и родится речь,
и снова храм взойдет на месте храма,
которому отныне имя – прах,
которому срок славы был – мгновенье,
и будет свет в распахнутых глазах,
всё неизбывней, и всё неизменней
отчаянная вера – им и жить,
вот этим цепким светом, этим детством,
которым ты безбожно одержим,
с которым никогда нельзя стерпеться…



Цирк города Н-ска   04.04.2007
Впасть в детство, что ли, и пойти глядеть
на затрапезный цирк комедиантов
из брошенного богом Н-ска, где
всё, впрочем, как повсюду… В маске Данта
и фраке Москвошвея тертый жук
вновь протрубит приевшегося ада
очередной, уже бессчетный, круг
в незыблемой эпохе клоунады.
И гистрион с изношенным лицом
(да здравствует пластичность матерьяла)
то смеха холодящим леденцом,
то бубликом улыбки разудалой
прикормит воздух к вящей скуке масс,
не вовсе презирающих искусство
кривлянья, рисования гримас
и лепки пренелепых мин из грусти
да глупости, да блажи корчить блажь,
то лепетом зайдясь, то рыком зверя,
чтоб крикнул отразившийся типаж
по-станиславски зычное «не верю»,
личину скуки сбросив, наконец,
в убийственном ожоге узнаванья.
И на дуде дурашливой игрец
ужимку смерти слепит на прощанье…


московское утро   28.01.2007
Кареты шестерней… парад эскортов…
форейторы горласты… и под стук
расхристанных колес, в надрыв аорты,
какой-нибудь подвыпивший гайдук
обрушит вдруг с качнувшихся запяток
в молебнами разреженную мглу
языческий распев, играя в прятки
с тоской и богом, боль вгоняя вглубь…
От забытья едва очнувшись, город
из чрева рыбьих сумерек на свет
Ионой выступает и по горло
вновь утопает в плещущей листве
усадебных дворов, где словно вишни
и молодые липы, проросли
дома, где церкви сами будто вышли,
верней, взошли однажды из земли.
И там, в одном из тех дворов, на ушко
веселый бес листвы всё шепчет впрок
избраннику – своё, святое: «Пушкин,
доверься мне, дитя»… Москвы пирог,
слоёный, начинённый праздной спесью,
какой-то незапамятной тоской,
незнамо что в оглохшем поднебесье
взыскующей напрасно, и такой
ухабистою удалью, которой
сам чёрт не брат, а смерть, поди, не чёрт,
пропитанный дремучестью покорной
и духом вольтерьянства – испечен,
и пряно пышет он, всходя тем утром
с церквями вместе… и переполох
всё больший учиняют в сердце чутком
весёлый бес и бесприютный бог…






Нет осени скончанья...   28.01.2007
"Очередная осень позади.
...Предчувствие зимы заполнит грудь".

Евгений Коновалов


Нет осени скончанья, и она,
с тобой оставшись, так в тебе и длится
до самого излета в зиму, но
совсем не ту, что снова повторится
в ленивых топких сумерках и лицах
зардевшихся, в пейзажах из окна,
что, как ни ломки – всё предел земной
с плутающим по снегу лыжным следом,
конечный пункт которого неведом -
след в дальние уходит облака…
Исхода нет из осени, а значит,
дышать – не надышаться ей теперь,
и не страшиться срока, что назначен –
качнувшись на бегу, свалиться навзничь…
Как стылый лист, носимый днесь, легка
печаль неугасимая в тебе.
Отныне с ней – живой, невыразимой,
пить эту осень до излета в зиму…



Повествованье   28.01.2007
«Так начнем повесть сию»…

Снег впал в повествованье, не уймет
ничто теперь столпотворенье речи,
не снегопад сегодня – снегоплет,
зимы летописатель, безупречный
в беспечном украшательстве своем,
плетенье кружевной канвы событий –
всё к лучшему, выводит он… живём…
и верно… значит, что ж – благодарить и
благодарить Подателя сего,
неуловимо тающего чуда…
И тонешь, утопаешь с головой
в летучей каллиграфии, не чуждой
искусству обобщенья, всё вместить -
и жизнь, и смерть, способной в пиктограмму
любой снежинки… взгляд не отвести,
завороженный, от движенья в раме
оконной, где уже неразделим
со слогом снег в сказании бездонном,
от почерка с отчаянным наклоном,
стремящимся уйти за край земли…



услышав "прости"   28.01.2007
услышав «прости», понимаешь, как виноват,
со слова «прощай» начинает охоту память,
начиняется болью, отчаянно ищет паперть,
где подается спасение однова –
снегом ли, богом, иным ли каким ростком
музыки в человеке, представшем почвой,
ждущей садовника…

холодом позвоночным,
жаром височным почувствуешь вдруг родство
с первой, всходящей в дрогнувшей тишине,
робкою нотой, похожей на сон, на небыль…
распахнешь все окна, выберешь вид на небо,
да так и останешься с болью наедине…


Гибель Империи   28.01.2007
Империи нет – император безжалостно свергнут, и
лишь тускло мерцают, приветствуя меткую тьму,
беспамятной осени влажные маски посмертные –
остывшие лужи в пыльце золотой, и к тому
здесь всё и неслось ослепительным праздничным поездом,
не сутки – седмицы едва успевали в состав
пристроиться этот, и тут же, сгорев, неопознанным
космическим хламом валились в забвение трав…
Смеяться над прошлым, спешить, прирастать неизвестностью
превратного завтра… а там августейшая стынь,
глядишь, и забрезжит бессмертием в римских окрестностях,
и боги зайдутся на флейтах, и небо в горсти,
звеня, затрепещет испуганной насмерть сатурнией…
Глумись, пересмешник – наивна имперская блажь
и требует кары, но есть ли хоть что-то сумбурнее,
нелепей, чем жизнь – этот смертный, взахлеб, пилотаж…
Да будет своё – изначально премудрому кесарю,
что жизнь собирает по вдоху, по слову, по той
волшебной монаде, которыми эти окрестности,
наполнившись в сумерках, сводят с ума красотой.
Расти его царствию садом, где всё осязаемо,
где всякое семя изучено сквозь микроскоп…
И всё же листва осыпается золотом наземь, и
откуда такая неисповедимая скорбь
заплещет саду, и опять эти маски посмертные,
и всё, что цвело – всё труха и чужие дрова…
Империи нет – император безжалостно свергнут, и
неясно ничуть, чья же осень в итоге права?..


Окраинные люди   28.01.2007
Вечереющий в тоске свет окраинный, щербатый –
залипающее в дымке время тянется в закат...
Здесь пырей с пастушьей сумкой лезут прямо из брусчатки,
и окраинные люди небо близкое коптят –
починяют на досуге палисадник, примус, бредень,
разговор за жизнь неспешный величаво говорят…
Тишины тугие рыбы в соснах плавают и бредят
об удильщиках прекрасных под отмашки звонаря.
Прохудившиеся лодки сновиденьям в такт качают
пристань, ряску, леску, небо, утонувшее в реке.
И окраинные люди ожидают Бога к чаю
каждый вечер – он гостит здесь, не замеченный никем…


Как хорошо, что в доме есть часы...   10.11.2006
Как хорошо, что в доме есть часы
старинного покроя, с гулким боем,
готовые озвучивать любое
раздумье тишины. Слегка частит
в них маятник, пытаясь заглянуть
в еще не наступившее мгновенье,
увидеть омут тьмы и с тем же рвеньем
назад качнувшись, время покачнуть.
Как хорошо, что есть и тишина,
чья вдумчивость уловлена в звучанье
часов старинных, в дымных бульках чая,
по чашкам разливаемого… Дна
не видно в них – так густ и черен чай,
что будущего омут непроглядный…
Какое счастье, что есть дом, и рядом
со мной есть ты – сегодня, здесь, сейчас…



От альфы до омеги   10.11.2006
Тысячелицей, впавшей в осень, улицей
идти и замечать, как легок шаг,
скитающимся ветром захлебнуться,
кроящим, что ни миг, иной ландшафт,
и слушать, как пытается не сбиться
усердный дождь, поющий алфавит
младенчества - ещё всё может сбыться
от альфы до омеги... осень длит
свою непостижимо заводную,
свою неисчерпаемую речь…
и город тонет… с ним идет ко дну и
вотще идущий улицей… беречь
его не нужно, да и не поможет –
вот-вот прощённой болью стиснет грудь,
и он на ворох листьев, как на ложе,
приляжет… на минутку… отдохнуть…




Жизнь, как недосказанность   10.11.2006
«Тебе, как встреченному в поезде,
я рассказал бы жизнь мою...
Невысказанность не легко нести в себе»...

Имануил Глейзер «Олегу Горшкову»
http://www.poezia.ru/article.php?sid=47559


И. Глейзеру

И что за божье наказание? – жить, будто сам не свой, но жить…
Хлебнув религии казарменной, самих себя вотще бежим.
Заложник языка эзопова, читатель зыбкостей меж строк,
ты знал: молчание не золото - дороже, но молчать не мог.
И всё же, упираясь истово в кромешный воздух глухоты,
слова, взыскующие истины, сошли на хрип, сломав хребты,
по звука позвонку рассыпавшись в облыжном треске немоты,
и связки времени осипшие рвались… а чем спасался ты?
Городовой, что из японии, дежурил на твоих устах…
Быть, исповедавшись, непонятым – вот самый неизбывный страх.
И кто бы нас ни вздумал потчевать вином и Откровеньем от…
за каждым вздохом многоточие, лишь алкоголь всё слаще врет.
Не одолеть, не воспротивиться, не усмирить свою лилит.
Зима, лукавая провидица, нам мерзлоту в глазах сулит.
Не промахнись же, слушай вьюжное её наречье за окном:
жизнь - одиночество, и нужно ли - так нараспашку, и по ком
опять звонит бессонный колокол, связуя небо и погост? -
он по тебе, а не по ком-нибудь – ты здесь один под горсткой звезд.
Пока ты дышишь, шарик вертится, пока идешь, блуждать следам –
ведь ты и есть тот самый первенец, из глины слепленный адам.
Здесь все - одни, и все мы битые знобящим опытом утрат,
непониманием, обидами; нам вкус бессонниц до утра,
солоноватый, вряд ли выветрить теперь, но неизбывней всё ж
всех страхов, залитых поллитрами, всех перемен скорлуп и кож,
во мне, в тебе вот эта властная, дарующая непокой,
необходимость сопричастности одной живой души другой.
Какой безлюдной и чужбинною ни померещилась бы нам
зима, но рдеет куст рябиновый – неопалима купина.
И потому - уж как получится, без вышиванья слов в ажур,
не как случайному попутчику, тебе, как другу, расскажу
всего себя – с полусиротства, которым с детства мечен я,
до песенки, что не сотрется, не канет, сколько б толчея
сует теперь ни гомонила бы, а что за песенка? – бог весть,
она напета Бобом Диланом, её мне ветер пел и весь,
в окно распахнутое пойманный, едва рождающийся свет –
страшись проститься с ним непонятым; расслышь в бормочущей листве:
мы одиноки, всяк по-разному, но упаси нас Бог, скорбя,
жизнь ощутить, как недосказанность, как умолчание себя...




В авторском исполнении стихотворение можно послушать здесь:

http://www.stihophone.ru/works.php?ID=4211

Осенний постоялец   10.11.2006
Вот доживет до снега и уйдет
безмолвный постоялец мой осенний.
Стерпеться нелегко с ним – он рассеян,
почти всегда нетрезв; из года в год
по осени снимает угол он,
чтоб ворошить в каминной топке - угли,
в себе – сомненья, день за днем по кругу,
им несть числа, их имя легион…
И, кажется, что дела до него
нет никому в кромешной ойкумене
немых богов в двенадцатом колене…
он, впрочем, сам – вино, зола, огонь,
еще огонь, еще зола, вино,
весь этот круг пожизненно печальный –
такой же – он шкатулка умолчаний,
коробка с тьмой, её второе дно…
И всё ж, когда уйдет он - нелюдим,
но светел - в снегопад, что слепит веки,
по дому только призрак человека
скитаться станет с именем моим…


Допив до капли...   10.11.2006
Допив до капли мутный самопал
блажных "авось", набрав туман в авоську,
вдруг изловчишься, пан или пропал,
и спозаранку втиснешься в повозку,
несомого вращением земли,
последнего в рассеянном обозе,
дня осени, короткого, как “пли”,
и зычного… но голос не опознан,
и век неразличим, и та листва,
что лепится, кружась, к полозьям беглым,
не ведает отечества, и, встав
на цыпочки, язычник-сквер колеблет
ветвями толщь беспамятных небес –
то глупый муравей всё треплет корни,
всё посылает sos, хотя и без
какой-либо надежды и укора,
скорее, по привычке, чем страшась
с корнями слиться, не пригубив веры,
ему уже не нужен бог и шанс,
он сам краеугольный корень сквера,
что ворожит наречьями дерев,
летящих ввысь... и дышишь, пусть устало,
но радостно, тщетой переболев,
доверившись повозке разудалой
и ветру, и лукавому лучу,
и зову заполошной дальней птицы…
нет, мне не возвратиться, и ничуть
не жаль того, что мне не возвратиться…



не хлебом единым...   02.09.2006
не хлебом единым... но всё обращается хлебом
насущным теперь – от несведущих в нотах галчат,
что робкому утру стишок свой истошно-хвалебный
спросонок орут, до застывшей в полоске луча
на теплом карнизе ленивой незыблемой мухи, -
ей видится вязкий, вишнево-варенишный сон…
и дышит мой август, он полон присутствия духа
ржаного и травного, вольного, пьяного, он –
сам хлеб мой насущный – от зерен дождя и до корки
астральною крошкой посыпанных густо небес,
от плавного шелеста скверов до скороговорки
болтливых фонтанов, и жизнь невозможна ни без
безбожно фальшивой, бог весть как случившейся нотки
птенца заполошного, ни без пробуженных им
невидимых сфер, что вращают земной околоток,
где все мы кружим, до скончания нотки кружим…


Осенний триптих   02.09.2006
1. дудочка осени

Случится же такое – без причин,
хоть как-то проницаемых рассудком,
средь осени твоей, когда горчит
она червивым яблоком, и чуток
слух к тишине, живущей во дворах
заброшенных усадеб, в рощах дальних,
в чуланах, в лебеде на пустырях,
к той тишине, что всё исповедальней,
к её дыханью: выдох – всполох – вдох,
всем шепотам её и оговоркам, -
тебя застанет дудочка врасплох,
бог весть, откуда взявшись, и от корки
она до корки нотную тетрадь
былого пролистает за мгновенье,
и петь начнет: безбожно, звонко врать,
и выдавать вранье за откровенье,
и, замерев, почувствуешь – вот-вот,
ещё до ранних сумерек вечерних,
перевернется мир, перечеркнет
всё то, чем прежде жил вотще и вчерне…
Не оставляя в осени улик
(всё так же свет устало будет литься,
и таять на стекле оконном блик),
с тобою вскоре что-то приключится,
чего теперь никак не миновать,
чего не избежать от роду было…
Пой небылицы, дудка, заливай,
насколько легкомысленного пыла
достанет, и вот-вот настанет миг,
чтоб обратиться в ветреную веру…
Вот-вот… а на стекле всё тает блик,
и свет всё льется – зыбкий и неверный…

2. сущность листа

Отбившись от ветвей постылых, листья
летят всё дальше ввысь, к недостижимым,
казалось, лужам, и упрямо длится
дежурная до жути одержимость
толкущихся дождей, они похожи
своей тоской на избы в захолустье…
и смерти всюду больше, похорон же –
в пределах нормы... вновь до крыш захлюстан
мой город – он всё клянчит, попрошайка
рванины снежной, чтобы хоть отчасти
прикрыть свой срам и вновь незримо шаркать
по осени, он сам себе ручаться
теперь навряд ли станет, что не призрак,
а существо из плоти, камня, глины…
Что в осени казаться может присным,
опричь её самой? – лист тополиный,
отбившийся, избывший боль и слабость,
взлетающий всё выше - в небо лужи…
Стать сущностью осеннего листа бы,
и больше никаких даров не нужно…

3. приключенье вышло...

Снег опять с утра… и скоро
телу осени – на вынос.
В скверах дымно. И так скорбно,
так несокрушимо скорбно
рифмами прошиты строчки.
В них, чуть слышных, может статься,
приговор себе ты вынес,
но страшился в том признаться,
силясь ушлым адвокатством
неизбежное отсрочить,
и на скрипочке лукавой
выводил – всё выше, выше,
снова песенку о главном:
Отпусти мне, Отче авва.
Но густеет листьев ладан,
ест глаза до боли правда…
Что же, приключенье вышло
несуразным, и управы
никакой нет, Боже правый,
на печаль теперь... и ладно...
Приключенье вышло… словом –
вышло то, что приключилось.
Видишь, в сумраке свинцовом
всё несбывшееся снова
не сбывается. Но снегом
застилает землю белым,
чтобы всё вокруг лучилось,
чтобы скрипка не робела,
и в лукавстве преуспела,
может быть, последнем самом,
уводя за звуком следом...
Если спросят – в небеса мы,
правда, путь туда неведом…



Византийская эклога   19.07.2006
И вдруг поймешь – уже не опоздать,
Куда б ни мчал вслед тени оголтелой…
Нет, дальше только белое на белом -
Обещанное свыше «аз воздам»…
Срединных лет, стремящих жизнь в излет,
Всё невесомей, глубже ощущенье.
Всё ближе к самой сути – «мне отмщенье»,
Всё призрачнее божий бич и гнет.
Как будто бы и не было нужды
Уловками рассудок свой морочить.
Сезам не отворится, грустный кормчий
Освобождает сердце от вражды
С неуязвимой сутью… Не-из-беж…
Давай же, договаривай по слогу
Сухую византийскую эклогу,
Сбывай тщету несбывшихся надежд
Забвению: бессонница за пять
Неловких строк, в которых всё превратно,
Как всякий счет, когда он счет обратный,
Как всякое движение - но вспять,
Заучивай молитвенный букварь,
И ты заметишь в дрогнувших картинках
Сквозящих дат тиражную рутину
Шестого дня, и подпись –

Бог, эсквайр…

Бог - ребенок   19.07.2006
«Бог смерти не сотворил»
(Прем. 1:13)

В настоящем боге есть ребенок,
А иначе, что это за бог? –
Раб, в своё бессмертье погребенный,
Застающий сам себя врасплох
Знанием того, что совершенство –
Смерть, предел, молчанье, пустота…
Бог, быть может, впасть мечтает в детство,
Не было которого, устать,
Устрашиться ветреного всхлипа
И себя почувствовать таким
Беззащитным, что, забыв рассыпать
Горстку новых звезд в подлунный дым,
Матерь божью звать в безумной жажде
Тающим утешиться теплом,
Как бы маму звал ребенок каждый,
И заплакать так же, а потом
Улыбнуться песне колыбельной,
Удивиться первому лучу,
И, забросив райские свирели,
Подражать истошному грачу,
И хотя бы миг один не помнить,
Что сулит за ним летящий вслед,
Чтоб вообразить его огромным,
И гадать: затмит он или нет
Вечность? Так гадает на ромашке –
Быть-не-быть – мальчишка, полюбив.
Так воображает мир и машет
Крыльями, приветствуя прилив,
Самый первый свой, детеныш чайки,
Гордо ковыляя по камням…
Бог – ребенок, он души не чает,
В том, что сотворил с любовью сам –
Если настоящий, сокровенный,
Только твой он… Видишь – там, в ночи
Бог сидит в песочнице вселенной
И беспечно лепит куличи…





Запись стихотворения   12.06.2006
Запасись на долгую ночь
сладкой брагой, хлебом орловским,
слушай в сумерках отголоски
дня, что в промельк сметен был прочь,
до заутрени разбирай
хлам его подаяний осенних –
скрежет выцветших каруселей,
оголтелый грачиный грай…
Всё скитается аквилон –
слышишь хриплый с мокротой кашель?
Растекается мутной кашей
неба слякотное стекло.
И всё чудится в сквозняке
шепот свыше, а в нем подспудный
непокой, и озноб простудный
в каждом чувствуешь позвонке.
И читаются, как псалтырь
неизвестная, всхлипы ветра,
и скрипят, прогибаясь, ветви,
эти виселицы листвы.
И построчно сбиваясь ввысь
или вниз по листу, упрямо
скачет запись кардиограммы –
хлебом с брагою запасись…


О своём   12.06.2006
Как мрущий ящер поздней юры,
пыхтит одышливо в ночи
душа Большой мануфактуры,
вмурованная в кирпичи,
и отлетает дымом едким
сквозь поры труб за окоем
земли, но парочка в беседке
над Петропавловским прудом
воркует о своем на птичьем,
беспамятном наречье, и
стократ сложнее не найти, чем
найти всю тысячу причин,
чтоб так же сладко и беспечно
остаток ночи напролет
петь на подслушанном наречье,
как голубь горлице поёт,
как воспевает тихий омут
с небес бедовый брат Вийон –
все на один мотивчик темный,
но каждый всё же о своём...
И стоит лишь иссякнуть в хмурой
рассветной дымке над прудом
дыханию мануфактуры,
с ней в такт умолкнет всё кругом -
все, как один... все об одном...



Церквушки, голубятни, каланча...   12.06.2006
Л. Цветкову

Церквушки, голубятни, каланча…
Всей тяжестью камней вмурован город
в янтарь бескрайней осени, и скоро
истлеет сталь закатного луча.
Чем ближе к храму, тем всё дальше в лес…
Нет – в дебри искушающего сада…
Антоновкой полным-полна мансарда.
Как в сердцевину яблочную, влез
червь в средоточье помыслов, в их суть –
там всё уже источено сомненьем
невыносимо вяжущим, осенним –
до горечи источено. Плеснуть
в стакан вина, напиться пустоты,
забвения дремучего, глухого,
и заблудиться в улицах, и снова
найтись, быть может…
Звуки так густы…
В еще не претворившуюся тьму,
взыскующую бога и начала,
льет колокол свет нежный и печальный.
Осталось лишь довериться ему…


Алхимия одиночества   12.06.2006
Чувство одиночества схоже, наверное, с чувством женщины:
В уголках темных губ что-то лучится, играет, плещется –
Золотистые рыбки предзнаний… Между ним и тобой родство.
Ты читаешь в нем ожидание, робость, усмешку, некий призыв…
С ним легко. С ним, ты, в шутку, конечно, пока на «вы»,
Но всё ближе и ближе это юное, угловатое существо.
Ты уже его любишь, идешь за его чуть слышной свирелью.
Тишина в свирели так прихотлива, так неразборчива, так
Разговорчива с богом, повторяющим себе самому – не верю…
Оно еще помнит о чем-то многажды большем, чем
Всё то, что вберет с нуля. Оно забралось на чердак
И живет там с тобой, и читает Песни великого царства Чэнь,
И курит украдкой, подбирает для звезд китайские имена,
Пахнет рыбацкой сетью, книжной пылью, мятой, луком-севком
И, конечно, счастьем, если у счастья имеется некий запах.
Вот такое оно поначалу. Или, можно сказать, такая она…
А дальше ты вдруг обнаруживаешь, что был не знаком
С нею совсем. Как, впрочем, и сам с собой. И как будто залпом
Пушечным сотрясет давно обживаемую тишину.
И с неба вниз головою, светясь, посыплются боги, боги.
И падет великое царство Чэнь, как срезанный в жатву колос.
И ты будешь слушать, как дождевые капли стучат по дну
Жестяного ведра в старой мазанке, в домике у дороги –
Ты провалишься в детство, ты услышишь отцовский голос,
Звук его скрипки, норовящий тучу прошить насквозь,
Ты станешь легче, чем водомерка, прочней, чем ось,
На которой вращается влажной осенью шар земной.
Увидишь, как небо отворяется в сумерках женским лоном.
Одиночество станет жизнью, рождением, смертью, судьбой,
Твоей Магдалиной, твоей Марией с чудотворной Казанской иконы.
Ты разглядишь в пылинках узорность желтых диатомей,
Ты поймешь, что возможность быть с целым миром наедине
Не метафора вовсе – для этого нужен всего лишь чайник,
Закипающий, дождь за окном, какой-то мотив печальный
Из старенькой радиолы, какая-то детская блажь в уме
И еще искусство не сожалеть о мелькнувшем, как всполох, дне,
Об ускользающем времени – дар начисто забывать о нём
И предаваться всецело жизни, заполонившей воздух,
Впрыснутой в чай с бергамотом, в музыку, в кончики пальцев,
Пропитавшей табак в папиросах, сквозняк напустившей в дом,
Впустившей все одиночества мира в качестве постояльцев,
И ты уверишься, что по образу и подобию своему был создан,
Ты станешь богом своего одиночества и его рабом,
Гением, сумасшедшим, последней ничтожной тварью,
Чистой природой, голой абстракцией, дышащей пустотой,
Фауст, проснувшись в тебе, закричит в этот миг: «Постой,
Остановись мгновение, ты»… Ты не ведаешь, чем потом
Обернется мгновенье, какой ледяной опоит отравой
Возлюбленное одиночество, став безумной Ксантиппой,
Чудовищем, пожирающим алчно вместе с самим собою
Того, кто искал в нем покоя, прибежища, избавленья
Всякий раз, когда умирал от вины и слепящей боли…
И хотелось вина и почти уже смертной какой-то лени…
Тебя прощали, и ты, виноватый, их всех простить бы,
Наверное, мог и просить прощенья у всех бы должен
У матери, друга, жены, мотылька, лепестка, травинки,
У сына, который один у тебя – за то, что так одиноки
Мы все от рожденья… Но, Боже, сколько страданья в лике
Казанской твоей… Или это всего лишь играют блики
Свечей, и тщетные ожиданья лукаво всё множат, множат,
И голос знакомый зовет тебя в путь далекий…



Речь изначальная   12.06.2006
Какая всё же глубина
В звучанье изначальной речи.
Вновь облюбована она
В той златоустой, безупречной,
Силлаботонике дождей,
Которой славен акварельный
Пейзаж вечерних площадей
Работы позднего апреля.
Той речью сказан снегопад
И, следом, всходы снега – сказка,
Идущая семь дней подряд
В хореографии февральской.
Она до шороха слышна
В продрогшем трепете природы
Под ветер сыгранный сполна
Маэстро-октябрем до коды.
И эту речь несет, поправ
Гул суеты сует огульный,
Евангелие тихих трав
От поднебесного июля…


аутичное   02.05.2006
Погружены в себя – стол колченогий, чай,
Что стынет на столе в полупустом стакане.
На шахматной доске который день ничья
Оставлена стоять в забывчивой нирване.
Оставлен и ничей – на тапках дремлет кот.
Верней, он сам себе, как прежде, предоставлен.
Он тоже погружен в густое молоко
Своих видений, он – шерстистый куросава.
И стрелки на часах застыли без пяти…
А без пяти чего теперь не так уж важно.
И время не летит – оно в себя уйти,
Укрывшись в плащ из дат, стремится – волокна же
Достанет для него: и белого – метель,
И красного в отлив – когда сгорают листья,
И прочего… Всё спит пушистый бунюэль,
И дождь бубнит своё с упрямством аутиста…

Музыка   06.04.2006
В музыке, которой создан, сыгран,
Сотворен ты – хриплость и надрыв…
Ночь бормочет в форточку эпиграф
К сочиненной жизни, снова скрыв
Очертанья мнимостей, подобий…
Как бы тают как бы небеса,
Как бы дождь, являя как бы доблесть,
Делает еще бездомней пса.
И еще бездоннее нелепость
Ощущенья сцепленных времен.
Почерневший воздух пахнет пеплом –
Бог посыпал волосы, и он
Всё придумал - сам себя и ноты,
По которым выдохнут был ты…
Но эпиграф темный, отчего-то,
Всё роднее. Нотные листы
Разметались клочьями, и молкнет
Так и не задавшийся мотив.
Небеса и грустный бог промокли,
Мокнет время – все они в пути,
С каждым новым мигом уповая
Слово и Созвучье обрести…
И в глазах у пса звучит живая
Музыка – услышь её, впусти…


Dum spiro, spero   13.03.2006
Непростительно рано, поспешно,
Прячась в сумерках зимнего дня,
Будто грешного дела приспешник,
Целый мир сторонится меня –
Всем весь день осыпавшимся светом,
Всем рассеянным лепетом птах –
Матерински качали их ветки,
Как младенцев качают в руках…

Слишком рано, едва уподобив
Бога Богу, кончается снег.
И глядит на меня исподлобья
Встречный сумеречный человек,
Потерявший со снегом и веру.
Узнаю в нем себя, узнаю…
Но твержу еще: Dum spiro, spero,*
Понимая наивность свою…


*Пока дышу, надеюсь (лат.)



Стать молчаньем...   13.03.2006
Однажды Чжуанцзы приснилось, что он - бабочка,
весело порхающая бабочка. Он наслаждался от
души и не сознавал, что он - Чжуанцзы. Но вдруг
проснулся, удивился, что он - Чжуанцзы, и не
мог понять: снилось ли Чжуанцзы, что он - бабочка,
или бабочке снится, что она - Чжуанцзы. Это и
называют превращением вещей, тогда как между
мною, Чжуанцзы, и бабочкой непременно существует
различие".

Даосская притча




Стать молчаньем… Спросонок пташка
Щедрым щебетом развела
Мглистый воздух. Вино по чашкам
По фарфоровым разливать
Винным чайником, не заботясь
Ни о чем, что взыскует слов –
Подан знак. Вот и желтый лотос
Засветился поверх голов.
Лечь в траву… Стать травой, броженьем
Жадно жаждущих жизни жил
И прожилок, пыльцой, движеньем
Соков, звуков, стрекозьих крыл,
Теплых запахов – прелых, пряных,
Вырастать из земли, дрожать
Каждой нотой нектаром пьяных
Пчел и жужелиц, дорожа
Сном, в котором опять приснится –
В травы молча идут косцы,
И на лунной лучистой спице
Бьется бабочка Чжуанцзы…


Механический город   13.03.2006
…И не сыщешь в сумерках ночлега.
Всё здесь чуждо – глина, сталь, кирпич,
Хриплые наречья улиц, беглый
Шрифт рекламных строчек, паралич
Ильича, застывшего в постылой
Позе с несгибаемым перстом,
С голубем, венчающим затылок,
Плешь облюбовавшим, как престол.
Да окрест – бескрайние погосты,
Голые костлявые кусты…
Словно провинившийся подросток,
Прячешь взгляд, стыдясь того, кем ты
Вдруг себя почувствовал, бормочешь:
Жизнь или механика одна?...
Маховик запущен, что есть мочи.
Время – ткач сермяжного рядна.
Пей теперь отраву покачнувшей
Землю под ногами пустоты.
Воют механические души
Ветром на погостах. И кусты,
Стриженные, словно по линейке,
Всё тесней к обочинам дорог.
Гуще ночь, и молвить слово не с кем.
Ты непоправимо одинок.
И, наверно, сам уже не знаешь –
Кто ты? И зачем? И жив ли, нет?
Как тебе легко! – идешь и таешь
С каждым шагом. Только по спине
Зябкие мурашки. Только в спину
Тот же ветер. Встань и оглянись –
Маховик замрет и город сгинет…
Хрустнет механическая жизнь…


НЕБЕСНЫЙ МУРАВЕЙ   13.03.2006
Сквер утром ранним тих, как зал библиотеки.
Читаема печаль, но сокровенна суть
Собранья тополей от осени-Сенеки...
Сковавший сердце миг нельзя перелистнуть.
Небесный муравей на крышу мира лезет –
На краешек листа по жилистой строке.
И мир имеет вкус окисшего железа.
Его легко поднять и раскрошить в руке.
Кому дано постичь за покрывалом куцей
Пылающей, как Рим Нерона, красоты
Иронию творца? – о, как всё сложно, Луций:
Влюбиться в смерть, сгореть и красной охрой стыть,
Пристав к подошве ввысь шагающего бога…
Всё путанее слог стоических письмён,
Но муравей ползет – еще совсем немного,
И он обрящет дом, уткнувшись в небосклон…


Парафраз на пастернаковскую тему   25.12.2005
Февраль просторен и пространен.
Снег сер, как рыбья чешуя.
И дворник с благостным стараньем –
Неподражаем, вечно пьян –
На слух словарь метели учит
И что-то силится понять.
Февраль. Достать чернил... а лучше
Метлу, лопату и опять
Гонять мальчишек из парадных,
И пить портвейн, и пить февраль –
Чернильный, сладкий, непроглядный,
Метели бормоча словарь.
И чутких сумерек ни капли
Не расплескав, он просидит
Всю ночь…
Достать портвейн и плакать,
Переписать всю жизнь навзрыд…

Над корзинкой цветков герберы   25.12.2005
...смолк прибой. ветер тих и кроток
над тягучей толщей воды –
будто призрак из Кариота
в лоб целует тебя. и ты
где-то в облацех ищешь берег,
упиваясь последним днем,
над корзинкой цветков герберы
жизнь чирикаешь воробьем,
быть торопишься, всё предвидишь –
потому и мгновенье длишь,
вспоминаешь прабабкин идиш
и стишков тарабарский, лишь
не припомнишь, какой ты веры
и каких небес звездочет…
в быстрых сумерках, над герберой,
время замерло…
жизнь течет…


(Из цикла "Шепоты Мертвого моря". Эпизод 1.)



Московское время   25.12.2005
Московское время – зима. И ничей ли,
Ночей ли – заброшенный век…
Волчонком расстроенной виолончели,
Слипателем стынущих век,
Скитается ветер по стогнам столицы,
Вздымая летучую рать
Снежинок, безжалостно жалящих лица,
И силится что-то сыграть –
Какой-то мотивчик колючий, бессвязный,
Громоздкий, как город и речь
Его одиночеств, бессонниц и праздных,
Заверченных в сумрачный смерч,
Таких нескончаемых, зябких, вокзальных,
Таких заблудившихся толп.
Московское время – зима… Но зима ли?
Московское время – Потоп.
И толп топотание в толще потопа…
Мотивчик в упрямом виске
Звенит: поскитаемся, ветру подобно,
Какое там время в Москве?


Математическое   25.12.2005
Дано: усталость осени – предел.
И ожиданье снега ∞ бесконечность…
И канувшая камешком беспечность –
Концами в воду, кругом по воде.
Еще дано: несбыточная грусть
По легкому творительному слову –
Его щебечет дудка Птицелова,
Его все птицы знают наизусть.
Еще дано: расхристанная даль,
Налепленная пленками пейзажей
На темноту – один и тот же сажень,
Который одолеть смогу едва ль.
Еще… а впрочем, стоит ли считать
Приданое придуманной невесты?..
Придавленный пыльцовым этим весом –
Воспоминанья… блеск их… нищета –
Замрешь, как вор, застигнутый врасплох
С судьбой-индейкою, краденной в сочельник…
И всё никак искомого значенья
В себе не подберешь для слова «Бог».
О, если б только мог, давным-давно
В его живую суть, в его начало
Проник бы я, во что бы то ни стало,
Да не дано мне, видно, не дано…



Это в дверях бог...   25.12.2005
И кто-то почувствовал – это в дверях бог.
Он выдохнул небо – ах, как запахло зимой
И крымским крепленым! Он хочет застать врасплох
Женщину и младенца – себя, себя самого.
Бог долго звенит ключами от всех замков
И тайн мирозданья - от всяческих мелочей,
Еще от почтового ящика – он таков,
Никогда не находит гвоздика для ключей.
У него в кармане заначка – пригоршня звезд,
Папиросы с туманом, какая-то сумма в рэ,
Нездешняя музыка… Бог, видно, слишком прост –
Безделушки в кармане сползают к дыре, к дыре.
Но когда, отдышавшись и сбросив пальто на пол,
Он всё же решит обнаружить себя здесь, то,
Смутившись, вдруг скажет: вот черт, не туда пришел…
И навсегда растает, забыв пальто…




Демон больничной палаты   25.12.2005
Старый демон больничной палаты радостно встретит тебя,
Впивая скальпельные коготки в зыбкую дымку сознания,
Сотрясая выращенную тобой реальность,
Или ее видимость, если ты имел такую привычку –
Сомневаться в самом себе, сомневаться и сомневаться…
Боже, как всё было неподобающе хрупко!
Каким непоправимым казалось бесстыжее счастье!

И вот пространство окрест тебя становится полым,
Таким бывает звук внутри бамбуковой дудочки бога.
Окинь мир замутившимся мысленным взором –
Ветер взметает песок от океана до океана…
И если эта планета еще существует, то лишь потому,
Что подвешена к твоему невесомому телу
Капельницей и десятком разноцветных трубочек.
Оборви – улетит в тартарары, сгинет в разверзшейся тьме!
Что там, боже, за стенами кроме песка и двух океанов?
Ветер, Господи, ветер…

Приходящая молодая сестра не ведает, что лучится!
Зато, она каждое утро без передышки лепит слова,
Не имеющие, как правило, ни малейшего смысла:
Всё какие-то небылицы о неких набитых трамваях,
Воробьях, собаках, пацанах в Демидовском сквере,
Уличном музыканте, подбирающим звуки к глазам прохожих –
Боже, что за неведомые странные существа?
О чем щебечет беспечная девочка в белом,
Когда за стенами ветер взметает песок от океана до океана?..
Ветер, Господи, ветер…

А ты лежишь, удерживая подвешенный на тонких трубочках мир.
Он переливается в тебя целиком – капля за каплей.
Капля за каплей…
Кап-кап…


Зимнее утро   25.12.2005
Ты в этот заговор зимы
Как будто посвящен немного.
Ленивый снег и бог – в подмогу,
И непочатый день взаймы.
Хвостами птицы заметут
Плутавший след… Без остановки,
Смущая улиц немоту
Своим присутствием неловким,
Шагами меряй утро, сквер,
Даль тишины, размах печали,
Вскрой семь нетронутых печатей,
Хранивших с истиной конверт.
И прочитав в себе затем
Всю глубь подтекстов неответа,
Безмолвный разговор затей
Со снегом, богом, веком, ветром,
Который пьет зимой река.
И всё, что полагал ты знаньем,
Вдруг станет прахом от касанья
Тончайшей ветки о рукав.
Благословляя шар земной,
Ты вновь родишься в одночасье -
Он в каждом шорохе связной
И в каждом вдохе соучастник.
Он этой утренней порой
Сам, отрешившись от земного,
Тебе нашептывает слово
Стихотворенья, как пароль…



Над корзинкой цветков герберы   25.12.2005
...смолк прибой. ветер тих и кроток
над тягучей толщей воды –
будто призрак из Кариота
в лоб целует тебя. и ты
где-то в облацех ищешь берег,
упиваясь последним днем,
над корзинкой цветков герберы
жизнь чирикаешь воробьем,
быть торопишься, всё предвидишь –
потому и мгновенье длишь,
вспоминаешь прабабкин идиш
и стишков тарабарский, лишь
не припомнишь, какой ты веры
и каких небес звездочет…
в быстрых сумерках, над герберой,
время замерло…
жизнь течет…


(Из цикла "Шепоты Мертвого моря". Эпизод 1.)



Этюд о снеге и дожде   03.11.2005
Заснуть, не помышляя об итоге,
Приняв за бред осенний счет цыплят,
Чтоб сумерек кривой совиный коготь
Предчувствием ухода не цеплял…
И пробудившись внове, медлить нечто,
Что временем уже не назовешь.
Прозрачной пылью сыплющийся дождь
Рассеется на чет или на нечет? –
Не суть… Он просто сам собой пройдет,
Самим в себе иссякнув, будто не был,
С той легкостью, что прежде был. И мне бы
Жить так же, без оглядки в наперед
Напетое усталостью слепой,
Нелепицей петляющего бега.
Дождь минул. А под утро, сам собой,
Снег начал сыпать – много-много снега…


Миг осени   03.11.2005
Такая лепота – не шелохнуться
И осени самой – едва дыша,
Она лелеет мух в кофейных блюдцах
И шорох моего карандаша.
Просвеченный до сеточек в листве,
Самим собой не узнан, млеет город.
Хлебов своих насущных крохоборы,
Подобные ордынской татарве,
Заполонили голуби бульвар,
И древнюю, как мир, воркуют веру.
Поодаль пошехонский Ренуар
Прибрежные малюет бельведеры,
Сощурив глаз и выверив черты
Ржавеющей в луче закатном лужи.
А заодно, в уме он правит тут же
И форму октября, и красоты
Мерцающую формулу, и флейт
(что жизнь играют в нем) неровный почерк…
И карандаш, застывший между строчек,
Не шелохнется больше, хоть убей...


Парафраз на пастернаковскую тему   03.11.2005
1.

Февраль просторен и пространен.
Снег сер, как рыбья чешуя.
И дворник с благостным стараньем –
Неподражаем, вечно пьян –
На слух словарь метели учит
И что-то силится понять.
Февраль. Достать чернил... а лучше
Метлу, лопату и опять
Гонять мальчишек из парадных,
И пить портвейн, и пить февраль –
Чернильный, сладкий, непроглядный,
Метели бормоча словарь.
И чутких сумерек ни капли
Не расплескав, он просидит
Всю ночь…
Достать портвейн и плакать,
Переписать всю жизнь навзрыд…

2.

Московское время – зима. И ничей ли,
Ночей ли – заброшенный век…
Волчонком расстроенной виолончели,
Слипателем стынущих век,
Скитается ветер по стогнам столицы,
Вздымая летучую рать
Снежинок, безжалостно жалящих лица,
И силится что-то сыграть –
Какой-то мотивчик колючий, бессвязный,
Громоздкий, как город и речь
Его одиночеств, бессонниц и праздных,
Заверченных в сумрачный смерч,
Его нескончаемых, чуждых, вокзальных,
Слепых заблудившихся толп.
Московское время – зима… Но зима ли?
Московское время – Потоп.
И толп топотание в толще потопа…
И жизни бессвязный мотив…
И всё ж – поскитаемся, ветру подобно,
Покамест метелям мести…


Еще не вечер   07.08.2005
- «Еще не вечер»!
…В промельк сорок лет.
Вдруг задохнешься здравицей дежурной,
Но держишь, держишь спину – удержу ли?
Уже не Ганзель, да и Гретель след
Твоей простыл – иссякшей сказки мед…
Лишь фабула не терпит промедленья.
А ты не в силах выдохнуть мгновенье,
Продолжить фразу,
Кончить эпизод.
А ты, устав от летней мошкары,
От жалящих и жадно ждущих взглядов,
Пригубишь тихой осени, как яда.
На гибель?
Во спасенье?
До поры
И в тишине не сыщется ответ.
Ты просто вдруг захочешь вспомнить имя
Травинки,
Птицы,
Женщины,
А с ними
Все сорок сороков утрат и бед
Своих припомнишь,
И по именам
Их назовешь,
И будешь долго слушать,
Как темные молитвы шепчет в уши
Бессонный инок-ветер по ночам...


Последнее слово   24.07.2005
1.
И кто тебя по-настоящему понимает?..
Разве что некто, умеющий притвориться
Неживым, кто слетел и безмолвно тает
На твоих просолённых чуть-чуть ресницах.
Разве что этот сквозняк незвано вошедший,
В дом, где тоску укрывают за спешкой смеха,
Любят своих мужчин, обожают женщин,
Вслушиваются в свой крик, и не слышат эха.
Разве, что этот бездонный грааль пространства,
Наполненный темно-красным вином заката.
Или дорога, – вперед, полуночный транспорт,
Унесший тебя, чтобы время убить, куда-то…
Ты сам себе безвыходно непонятен
В сравнении с теми, кто, якобы, бессловесен.
Ты сотворен из размытых неясных пятен,
Из преломлений своих, отражений и прочих версий.
Тебе самому, в общем, нет никакого дела
До всяких мытарствующих во тщете прохожих,
Что хорохорятся, как воробьи, и взирают смело
Внутрь самих себя и под ноги тоже.
И только всего один из них ищет, ищет
Отзвук гармонии в грудах пустых бутылок.
У него, как будто, навалом духовной пищи.
У великих блаженных не больше, наверно, было.
А воздух окрест подрагивает неприметно,
Словно кто-то правит и правит полотна –
Контур, штрихи, светотень… Но никто при этом
И краем глаза не видит его работы…

2.
А ведь это помнилось, кажется, не далее, как вчера,
Когда было сладко встречать ожиданьем утро.
У моей девушки земляникою пахли кудри,
Из окон вишневый воздух лился, как хванчкара.
И мы срывались дышать эту мирру мира
До ближайшей булочной, до улочки с тихим сквером,
К поездам, которые уносили нас на Крайний Север
(Или это была Северная Пальмира?).
А впрочем, ощущение пониманья
Не зависит от расположения тел в пространстве.
Журчала Нева и желала обоим нам здравствовать
(Или это была Пинега?)… Всё, будто в тумане…
Уже не вернуться на придуманную планету.
Даже на месте булочной сплошь лоточки
Какого-то ширпотреба, где все лопочут,
О сносных ценах на счастье, которого нету…

3.

О чем это я? – простится ли мне, простится?..
Не знаю о чем, но уже почти не надеюсь.
Еще молюсь, хотя уже по привычке:
Господи, спаси, сохрани, помилуй!
Отец мой, понять дай, так в чем же была Идея?
Сердце, как будто пронзают и колют спицы.
Боже, я заключил этот мир в кавычки
Вместе с собой – видишь, хватило силы…
Цитаты, цитаты, всюду одни цитаты.
Всё сплошь заголовки для зыбких туманных сутей,
Сошедших на нет, а, скорее, вряд ли и вовсе бывших.
Боже, я верю теперь лишь в эту условность.
Мне не понять ни себя, ни сестры, ни брата
По приходу в земную жизнь, её суете, абсурду…
Каюсь, каюсь, отчаянно каюсь, слышишь!
Простится ль мне, Господи, это последнее «слово»…



Дом для друга   24.07.2005
Евгению Коновалову


Мой братишка неуемный,
Снова пьющий ветра брагу,
Где же в городе бездомном
Дом твой: шумная общага
Или улочка, где снова
Музыкант богоподобен?
Утро льет тебе парного
Молока тумана… В обе,
Воздух сжавшие, ладони
Умещаются утраты –
Ночь и детство… Утро тронет
Нежным светом, звонким матом
Стены Спасского Собора…
Где твой дом, отшельник века:
Где-то в звездах? Под забором?
В тишине библиотеки?
У реки, где берег полон
Тишиною и камнями?
Жить так вольно и так больно,
Если путать ночи с днями,
Если с чаяньем безумца
Петь стрижиные печали...
- “Образумься! Образумься!
Амбразуры замолчали!”, -
Подавал рассудок голос,
Искушая в страусиность,
Но щетинилось, кололось,
Но частило сердце сильно…
Где, скажи, твоя итака,
Где же выход непокою?
Отчего так тянет плакать
Вновь над Одена строкою,
Над «Воронежской тетрадью»,
Над пражанкою Мариной?..
Расскажи мне, Бога ради,
На какой, на комариной,
Пошехонской дальней топи
Есть заимка для поэта?
…Там он пьет целебный опий
Свежевыжатого света,
Там он время простирает
Не по датам, а в просторе,
Там врасплох его с утра и
Застигает луч сатори...
Но молчит мой постоялец
Расхворавшегося марта.
Одержимость состояться
Самый смертный вид азарта.
Завтра – новая кривая
Вывозить возьмется кругом…
Половинку каравая
Отломи, братишка, другу.
Я, как ты, ищу по свету
Дом и пью хмельную брагу
Одиночества и ветра –
Бедокур и бедолага.
И в моих ладонях сжатых,
Смерчем выбивший фрамугу,
Воздух стиснулся утраты.
Дай мне руку, дай мне руку…


Росчерк ветвей   24.07.2005
Теперь ты живешь даже не по часам –
По звукам, расслышанным вдруг голосам,
Всю боль твою предугадавшим.
Ты к их вопросительной темноте
Всё чутче, всё ближе и ближе… и тем
От звонких согласных всё дальше.
И то, что в себе проговаривал ты,
Как будто по нотам: сё участь;
Сё черным пребудет, и, алаверды,
Сё белым, но, главное, случай, –
Всё разом смешается… Из темноты
Бормочущей, цепкой, пастушьей
Нахлынут вопросы, и набело ты,
Как будто китайскою тушью,
Начнешь прорисовывать росчерк ветвей
В лесу своей памяти – где там ответ? –
А там лишь вопросы – всё то же…
И росчерк тот будет на чистом листе,
На шелке прозрачном, на белом холсте
Всё тоньше, всё тоньше, всё тоньше…


Антилирическое обострение   24.07.2005
Выгляни за окно – там нет ни следа поэзии.
Стекло и металл, металл изъеден коррозией.
Задыхаешься в жалкой, как Бог вездесущей, прозе.
Впрочем, этот порядок вещей не так бесполезен…
Уличный улей жалит себя безжалостно,
Жалует истины о неизбежности бегства
От самого себя, от белого снега детства,
Который всё сыплется вслед: не спеши, пожалуйста…
Над головой облака чужие, звероподобные.
Хмурые травы уписаны бультерьерами –
Чистая лирика… Вот с бодуна о колдобину
Споткнусь и найду свой голос, и встану, веруя
В существованье музЫк исцеляющих, тихих, тающих,
В чудное обновление с божьей, конечно, помощью.
Мне Ипокрены нальют грамм двести товарищи.
Горькая, сволочь, - зато запою, как не пел еще:
Ветер с листвою осенней, пою, выметает из города
Скорби, что в воздухе взвесью невидимой копятся,
Чьи-то обиды, печали и все затаенные гордости,
Все нелюбови, что с гарью вдыхаются в легкие,
Может, и смерть, постоялицу эту извечную,
Что ожидает нас в зреющих атомах сумерек -
Там, за окном, где металл нависает над вечером…
Чистая лирика… Выгляни, мы еще точно не умерли?..


Умолчание   03.07.2005
И если вам еще потребуется мелочь
Затертых гладких слов, разменных легких фраз,
И если хоть на миг они развеют немочь,
Подкупят и уймут тревогу ваших глаз,
Не постесняйтесь быть последней попрошайкой.
Выпрашивайте всё! Пусть сыплется бренча:
Сарказм Ларошфуко, заученные хайку,
Цитаты из Ли Бо, библейская печаль,
Которая во всем присутствует подспудно.
Заставьте быть меня транжирою-сверчком,
Пичугой заводной, поющей день свой судный,
Хоть бражником в цветке, набоковским сачком
Накрытым во хмелю и посредине песни –
Ведь даже мотыльку поется у свечи.
Звенящим изнутри для Вас я буду, если
Бездомность ваших глаз врачует: «Не молчи!
Рассказывай себя, как лист, слетевший с ветки,
Как тихая вода, затвердевая в лед,
Рассказывай себя с избытого рассвета
До сбывшихся ночей, готовящих излет».
И я откроюсь весь, сорвав, к чертям, щеколды,
Всем нажитым бренча, оставшись, чуть дыша,
С заветным медяком, хранимым за щекою…

А если всё начать вот с этого гроша?..


Мой бессонный приживала ...   08.05.2005
Мой бессонный приживала
И ночной чернорабочий,
Мой настройщик клавиш чутких,
Рисовальщик февралей,
Златоуст мой, жгучим жалом
Врачеватель, - в коробочек,
В табакерку, хоть на сутки
Возвращайся, дуралей.
Безымянный, бестелесный,
Ты мой оборотень ловкий -
Одинокий лист на ветке,
На стекло налипший снег,
Ты моё "что было б, если"...
Ты улика и уловка,
Придыханья теплый ветер -
В человеке человек:
Зыбкий, призрачный, прозрачный,
С расхворавшейся свирелью,
Что простуженно играет:
"Всё еще быть может", но...
На исходе осень, - значит,
Как бы ни поднаторели
Мы в игре безумной, рая
Никому не суждено...

Молитва   01.04.2005
Так и не приучен был молиться.
Мне ущербность слышится в «прощать».
Что ж без гнева, Божия Кормилица,
Смотришь?... О своих насущных щах
Что-то бормочу, поставив свечку,
О каких-то суетных вещах:
С Пасхи, мол, храню я вербы веточку.
Кладбища стараюсь навещать:
Здесь - за Волгой, там - за тусклой Соной.
Подаю на нищенский общак.
Да, пристрастен к дружеской, застольной,
Пьяной болтовне, когда обшлаг
Может быть божественной закуской,
А на языке елозит бес...
Говорят, таким был дед, на Курской
Заживо сгоревший в танке… Без
Этой пустоты невосполнимой
Я, быть может, стал совсем другим…
Да, любил, обвенчан был с любимой.
Было, было… По воде круги…
По воде круги. По снегу сани,
Мчащие в вечерний непокой.
Свет и тьма – одной руки касанье
Для того, кому сейчас легко
Тосковать, печалиться, и всё же
Пусть мне одиночей и больней
Станет во сто крат, но, Матерь Божья,
Дай здоровья матери моей!


Снегопад... Февраль...   01.04.2005
«Пей ветер и вино на выцветшей скамейке»
Евгений Коновалов

И воздастся мне февраль по вере
В белое, летящее в ладонь.
На скамейке сладко пьется вермут.
Истина на донышке… На до
Снегопада и на после, позже
Всё теперь поделится: – зима,
Сквер, где запыхавшийся прохожий
Шаг невольно медлит, из ума
Выбросив бессчетные заботы,
Ветер, прошептавший нараспев
Нежно-неразборчивое что-то,
Тусклое мерцание дерев,
Тающих, как свечки, очертанья
Каждого сугроба и куста.
Снег идет... Исчерпанность и тайна –
Два значенья белого листа,
Два непостижимо зыбких смысла.
И сожмешь в ладони пустоту
Влажную, почуяв, как повисла
Жизнь меж этих смыслов поутру,
И пойдешь по белому по снегу,
Недопив рубиновый обман,
С невесомой болью, с оберегом,
Тем, что февралем по вере дан…


Вольтерьянство маленькой кофейни   24.01.2005
Вольтерьянство маленькой кофейни
В тысячах разбросано улик.
Предрассветный час, а ей до фени:
Раздувает докрасна угли,
Потчует мотивчиком опальным
И паленым «Розовым» в розлив.
Мы с тобой здесь без вести пропали
Ядовитой истины вкусив,
Смешанной с отравой заблуждений,
Спутав, как всегда, одно с другим…
Дождь по стеклам. Всё окрест в дожде, и
Сквозь стекло и терпкий горький дым,
Посмотри, как мир размыт и глянцев,
Так размыт, что чудится под джаз
Будто это «малые голландцы»
Выдохнули призрачный пейзаж.
И пока расписывают скрипки
Прошлое и будущее нам
Бормотаньем музык этих зыбких
Живы будем... с горем пополам…



Бормотание лирического героя   24.01.2005
Никуда не годится сердце, износ – год за два…
И махнуть бы рукой на карканье эскулапов,
Но уже неохотно решаюсь вперед загадывать,
И всегда с оговоркой на ту, что крадется сапой.
Одолеть бы мысли о той, что не может сбиться
Ни со счета имен, ни со следа летящих в убыль,
Но подробней и явственней в снах проступают лица
Тех, кому на канун ставишь свечи, кто ждет и любит.
Что же держит тебя, кроме глупого чувства долга?
Всё насущней становится с каждым биеньем пульса
То, что долго казалось призрачным, слишком долго –
Сопричастность твоя с тишиной, из которой пьются
Эти горькие крепкие вина воспоминаний,
И куда ты уйдешь из китая своих печалей,
Из скитаний бессчетных… Она нестерпимо манит,
Но так страшно шагнуть… Так бывает всегда вначале…


Ленивое предместье   09.01.2005
В предместье, истомленном тишиной
Глухих дворов, что шепчутся лениво
Листвой сомлевшей, где почти грешно
Быть торопливым в мыслях, дикой сливы
Сорви поклонный, ветвь согнувший плод –
Угодливой природы подношенье,
Почувствуй, сколько власти в искушенье
Брать и пьянеть от всех земных щедрот
По прихоти имперского «хочу!»,
Чтоб на губах познаньем сердцевинным
Вот этот привкус, кисло-сладкий, винный,
Не выветрился... Вдаль, за каланчу,
В медлительный, пчелиный, мятный рай
Рой отлетит печалей неуемных,
И мы войдем в прохладу темных комнат,
В сутулый дом с полдневного двора,
Чтоб предаваться праздности вдвоем:
Лелеять лень, курить табак из трубки,
Суть потеряв невольно в слове сутки,
День спутав с ночью, жизнь с насущным днем...

В предместье, балансирующем на
Тончайшей грани сна и зыбкой яви,
Где даже мышь в своем мышином праве,
Где с циферблатов стрелка смещена
Секундная в опалу забытья,
Где длится, длится, длится наважденье,
Где без опаски фантиками денег
Шуршит в карманах мышка наша (я
Свои одежды брошу на полу),
Где бог фарфоров, призрачен и хрупок,
Там лень лелеять, там курить из трубки,
Там слушать шорох времени в углу…


Тающий пейзаж   25.12.2004
Еще острей предчувствие зимы.
Прозрачнее в реке намек на зиму.
Намокшие мосты пусты и мнимы,
Как мним и я, как ныне мнимы мы.
За флигелем, на волжском берегу,
Всё реже ряд рыбацких дряхлых лодок,
И будто ждет причастия природа,
Разоблачившись… Я не сберегу,
Наверно, этот тающий пейзаж,
С подспудной, неотступною тревогой,
С задумчивостью ветреной о Боге –
Я обойду безлюдный зябкий пляж
И растворюсь в предчувствии зимы,
В каком-то, с винным привкусом, движенье…
Жить все же легче на опереженье,
Всё раздавать и знать, что сам взаймы
Всегда живешь, всё время возвращая
Насущный, неоплатный, странный долг.
Но век платить недолог, век не до…


Из грек в варяги...   25.12.2004
Не заметишь миг подмены,
Но уже повёрнут кран –
Брызнул в чашу ойкумены
Зазеркалья океан.
Задышали свежим суслом
Русла выброженных рек.
Догорело масло в тусклой
Плошке солнца. Путь из грек
До варяг своих забытых
Вспоминает сонный флот,
Всё избывший, бивший, битый.
Так бывает: плыть вперед
Стало значить – возвращаться,
Возвращаться – значит, жить…
Я вернусь, и домочадцы,
Снеги белые, кружить
Снова примутся в сочельник,
Убаюкивая грусть.
Пристань, город, дом, качели…
Всё качнется… Я вернусь.
Отдалится бал вселенский,
Схлынет прочь от кораблей
Спи, мой флот… В заветном Н-ске
Хлебным духом бакалей
Двор предутренний напитан
И созвучен тишине
Золотистый, пышный, ситный
Колобок луны в окне
Дома отчего, в котором
Половицами скрипит
Чье-то детство. Там, за шторой,
Кто-то, кажется, не спит.
Там вино из господина
Пьет полночную печаль.
В золотую середину,
К окончанию начал,
Самой тихой в мире сапой
Циферблат в часах ползет
Против стрелки. Так внезапно
В дымку Леты канет флот…


Моя твоя не понимай   25.12.2004
Моя твоя не понимай –
Чужда пристанищу дорога.
Покой за пазухой у Бога
Не друг ристалищу: прощай -
Моя твоя не понимай.

Моя твоя не понимай –
Свергает верба желтый лотос,
Склонившись к водам с позолотой.
Шипит джиневра ланцелоту:
Моя твоя не понимай

Моя твоя не понимай.
Так, по живому, нож - бумагу.
И точно так же ложь - отвагу.
И бьется, плещет через край:
Моя твоя не понимай.

Моя твоя не понимай.
И нем язык, и слух с изъяном.
Коза обходит мир с баяном,
Чтоб музой стать вавилонянам:
Моя твоя не понимай.

Моя твоя не понимай.
О, как легко поверить в это,
Когда поет свою вендетту
Сверчок сверчку, поэт поэту –
Моя твоя не понимай.


Пропадающий пропадом   25.12.2004
Пропадающий пропадом год.
Оркестрово окрест междузимье,
И по наледи ломкой скользим мы
От и до… До-минорит фагот…
До-ми… но до-ми-ношный пейзаж,
Рассыпаясь, меняет обличье…
Я очнусь уже в койке больничной:
В сердце стиснутом – тяжесть пропаж…
Я очнусь, и в больничном саду,
Там, где в гипсовой лености львы и
Лани белые, может, впервые
Я с кромешного круга сойду,
И, заслышав неспешный гобой,
Срок земной обнаружив отсрочкой,
Стану всё убывающей точкой
Для тебя, не поспевшей за мной…


Такое время   17.07.2004

Ни прошлого, ни прочего –
Мне просто важно быть!
Забыть бы даже отчество,
Отечество забыть.
Не вспомнить роду, имени,
Отметин на пути.
Прохожий, помяни меня…
Нет имени, прости.
Ты тоже ведь без имени
Для всех ветров окрест.
И ты через калинники,
За старый переезд,
За речку обмелевшую,
По полю, наугад,
Пойдешь тропою пешею
Сам от себя назад –
От имени, от отчества,
Отметин на пути.
Такое время – хочется
Куда-нибудь уйти.
Не мучиться утратами.
Не жить вчерашним днем,
И мыслью виноватою
Не жечь себя живьем.
И в этой безымянности
Избытого в былом
Зиме мести, зиме мести…
Бело, белым-бело…


В купели востока...   02.07.2004
Ты тронешь лады, а в ладонях ни звука -
Лишь воздух, откуда таинственным трюком
Сцедили всю музыку: пчел, колоколен,
Скрипучих качелей... И ты обездолен,
Усталый, глухой созерцатель застывших
В реке отражений - не глубже, не выше.
Сюжеты изучены. Фабулы сжаты.
Лишь время растянуто в быстрые даты.
И в этом подобии сна и блиц-крига
Лишь чудо, пожалуй, завяжет интригу...

В купели востока восходит, взрастает,
Светает, лучится... И выпорхнут стаи,
Поэты, собачки, художники, дамы...
Вот вам пастораль с красотой, пилорамой,
С заброшенным прудом, со сплетнями, дремой...
Круг замкнут, и может ли быть по-другому?
И ты повторяешь урок, что был пройден.
И чувствуешь меру подвоха в природе.
Всё в ней для тебя предрешилось, как будто.
И тянутся в плясе безумном минуты...
Закат. Слышен благовест дальнего храма.
Весь мир необъятный вмещается в раму
С наброском графическим автопортрета,
В строфу о своем, о туманном, поэта,
Во взгляды собак, заскуливших под вечер
От доли собачьей... Гармония... Вечность...

Ты тронешь лады, а в ладонях ни звука -
Лишь воздух...



Непостижимо безнадежный...   30.06.2004
Устало слушаешь в пол-уха…
А я восторженную чушь
Который час плету про кухню:
Здесь вырос я, здесь страхам чужд,
Грустит оркестрик неуемный
Во мне всю ночь – хоть свет туши…
Но отчего же так бездомно
На самом донышке души?
Нет, не от лампы керосинной
В углах светло – от образов.
Да, здесь я жил с отцом и сыном,
И духом маминых блинов…
Каким висел здесь коромыслом
Дым под ростовский совиньон,
Какие спутывались мысли,
Когда школяр и шут Вийон
Вдруг оживал в ретивой речи
Рапсодов круглого стола!…
Но всё отчетливее, резче
Горчинка в голосе была
С теченьем лет, с прочтеньем истин,
Взрывавших паузы меж строк…
Ты дремлешь в мире триединства.
И спит, забывшись, как сурок,
Мой бог Тоски и Бездорожья,
И Одержимости врасплох –
Непоcтижимо безнадёжный,
Неповторимо русский бог…


Услышать осень   03.05.2004
Она одна во мне услышит осень
Сквозь мой лукавый бег и немоту,
Смешливое притворство на лету.
Как в день последний, с ней всегда иду.
Она мой поводырь. Вопросы после…

А я один расслышу осень в ней,
Такую же – без сил на выживанье.
Апреля прирученного жужжанье,
Чужбинное, на улицах сильней,
Он всюду льет свой приторный елей.

А мы идем неспешные в своем
Осеннем созерцанье круговерти,
Где шар земной и бабочка на вертел
Насажены равно сгоревшим днем
И каждый пляшет джигу над огнем.

А мы идем, благословив стерню,
И лодочных уключин ржавый говор,
И этот впавший в детство древний город,
Где я могилы предков сохраню –
Пусть осень к ним приблизится не скоро.

И мы идем, почти не тратя сил,
Чтоб слышать эти осени друг в друге.
И ветер на свои приходит круги.
И умолкают, не умерив пыл,
Сверчки, смычки и прочие пичуги…




Февраль, едва плеснув метелью... (Малке)   25.03.2004
Февраль, едва плеснув метелью,
Смешав усталый снег со згой,
На ладан дышит, живый еле,
Тумана мятной карамелью
Под утро тает над землей,
Быстрей помчавшей по орбите…
Так вдоль по Питерской-Ямской
Ямщик бедовый мчит в подпитье
В царев кабак, чтоб до закрытья
Поспеть на вызов вековой.
Каких гнедых шальную пару,
Какой Конюший снарядил?
И млечный путь пролег над яром,
И время бьет клубами пара
Из-под закушенных удил.
И, предвкушая трепет вешний,
Заплачет колокол по ком,
Когда наш шарик многогрешный
Вдруг засвистит из всех скворечен
Поющим жизнь еретиком?



прочтенное по утренним звездам   18.03.2004
1. (прочитанное по утренним звездам)
…мерещится:
туман
одутловатым зверем,
подкравшись, задышал
неровно, горячо…
здесь, в кущах городских,
ущербен и неверен
свет синих зыбких звезд,
и ты по ним прочел,
что жизнь качнется вновь
– новорождённый город
по купола церквей
в купели октября.
и клочьями – туман,
и зверь изыдет скоро,
и город завершит
свой утренний обряд.
а значит, можно жить
несуетно и внятно,
в замшелость пустырей
впечатывая след,
и подставлять ладонь
листве,
и полдень ватный
вдруг чувствовать на ней,
до греческих календ
отсрочив этим миг,
летящий вслед за сущим,
замедлив этот мир
до зримости штриха,
до полной тишины,
до сути вопиющей…

и вновь летит на свет
пра-бабочка греха…

2. (десятичный счет)

десять…
и даже до ближних шестнадцати,
будто улитке по стеблю до облака…
время сбивается в шероховатости –
сонным песчинкам в часах уподоблено
вдоволь еще в ожидании жадности
вновь до заутрени манными крупами
сыплются снеги: – почувствуй безжалостный
вкус их в малиновом, льющемся с купола,
звоне…
проснешься – дожди рикошетами…
двадцать…
глагольного гама нашествие
время его – бесконечно прошедшее,
вид его – несовершенный божественно…
в царстве былом тридевятом потеряно
облако-детство под яблоком солнечным
что тебе, духу бродяжьему, тернии? –
разве что в душу впиваются, сволочи…
разве что в тридцать чуть больше усталости
чуть угловатей в усмешливом выпаде
губы, и с миной церковного старосты
прошлое меришь – о, сколько же выпито
звонов малиновых в утренних сумерках!
и наливаются исподволь, вкрадчиво
зерна смятенья: ты вроде бы умер как
по мановенью лукавого кравчего
и как не жил еще…
лишь собираешься
от сорока и до стылой внезапности –
стебель чуть дрогнет у самого краешка
и…
растворяешься в облаке запросто…






И твоим заразившись молчаньем   25.02.2004
И твоим заразившись молчаньем,
И проникшись твоим потрясеньем
От невнятных осенних печалей,
От печалей осенних,

Под укрытье зонта поднырнувши,
Прилепившись к щеке твоей тесно,
В час, когда из небесных отдушин,
Из отдушин небесных,

Изливается, глухо и нервно,
Дождь своей тарабарскою речью,
Вдруг пойму - я твой встреченный первым

Первый встречный

Я брожу по зиме... (из цикла "Уходящему году")   26.01.2004
Я брожу по зиме,
Собирая упавшие ветки,
Словно перья с хвоста
Улетевшего прочь ноября.
Увязаю в снегу,
А забравшийся на табуретку
Мальчик смотрит в окно
И, наверное, видит моря.
Ну, конечно, моря,
Не ворон же, заснувших от стужи
На карнизах домов -
Их графический черный ажур,
Не сугроб,
Не меня –
Я и праздному глазу не нужен…
Я брожу по зиме.
Может быть, от себя ухожу…

Я сижу у огня...
Ненаписанным стихотвореньем,
Всем, что собрано мной,
Вспыхнув, тают мои времена.
Веселеет огонь,
И, наверное, что-то со зреньем
Приключилось моим –
То ли выпил дурного вина,
То ль так ярок огонь,
Но какое бескрайнее море
Распростерлось вокруг…
Очарованным взглядом гляжу.
И с кормы корабля
мальчик машет мне,
Пьяному с горя…
Я сижу у огня.
Нет, я просто к себе прихожу…




Тургеневской девушке   22.12.2003
В не обжитом тобою времени,
В оплетающем спруте-городе,
В кем-то хрипло напетой, языческой,
Воспаленной, сырой зиме
Льется ночью чуть слышный реквием
Прямо в раковину, где горкою:
Чашки, блюдца, тарелки, ситечко –
Жизнь из трещинок.
А взамен –
Слабый отзвук званного прошлого,
Только несколько строф из вечного,
Только несколько лиц на глянцевых,
Но поблекших почти листах…
Ты придуманным миром брошена.
Ты своим сокровенным мечена.
Таешь, вечная бесприданница
С темным именем на устах…
Нарисуй себе город загадочный,
Надыши себе землю на дудочке,
Наколдуй себе зиму пьяную,
Постарайся, глаза закрой…
Слышишь, как ускользает, крадучись,
Белым садом, двором проулочным
Горе горькое, окаянное
И скрывается за горой…


Немая сцена...   13.12.2003
Немая сцена…
В промельк сорок лет…
Ты задохнешься репликой дежурной…
Вздымая пыль, вокруг стучат котурны
Безумное фортиссимо побед.
Парад тщеславий.
Ярмарка пустот.
Сюжет почти не терпит промедленья.
Еще не поздно сбросить наважденье,
Закончить фразу,
Выжать эпизод.
А ты, скрываясь, как от мошкары,
От жалящих и вечно жадных взглядов,
Пригубишь этой осени, как яда,
На гибель,
Во спасенье?
До поры
И тишина не даст тебе ответ.
Ты просто вдруг захочешь вспомнить имя
Травинки,
Птицы,
Женщины, а с ними
Все сорок сороков утрат и бед
Своих припомнишь,
И по именам
Их назовешь,
И будешь долго слушать,
Как чуждые молитвы шепчет в уши
Тебе язычник-ветер по ночам.



Аста ла виста   14.11.2003
Аста ла виста, дон, аста ла виста!
Качнулся сгусток ночи за окном.
Забрезжило. Пора остановиться –
Не зачерпнешь беспамятства с вином.
Из дворницкой, где пряно пахнут мётлы
Арбузной коркой, снегом, табаком,
Печальный гранд, чей пьяный глаз намётан,
Ты в осень подопечную, тайком,
Устало выйдешь, выдохнешь, заплачешь.
Подробная предутренняя тишь
Твоей, в лачугах спрятанной, ламанчи
Так высока, что в звуки не вместишь,
Глубинна так, что в голубиной, вербной,
Накуренной укромности двора
Вся топь времен разверзнется, наверно,
За ломкий миг от ночи до утра,
Найдет, накроет хлябь воспоминаний,
Дыханье свяжет, ноги оплетет.
Обманною соломинкой в кармане –
Билет в один конец на самолет.
Нет, им не сбережешься от сиротства,
От вставшей комом в горле тишины.
Таков последний взнос за донкихотство,
Которым мы похожи и смешны.
Прощаясь и прощая, шепчут листья,
Сгорающие в сумерках двора:
Аста ла виста, дон, аста ла виста!
И не остановиться. Всё… пора…


Кремль. Колокольни. Крыши. Каланча…   29.10.2003
Кремль. Колокольни. Крыши. Каланча…
Всей тяжестью камней вмурован город
В янтарь бескрайней осени, в простора
Закатного пожарище. С плеча
Нарублен листопада красный лес,
Рассыпался огонь в содоме сада,
Антоновкой полным-полна мансарда.
Как в сердцевину яблочную, влез
Червь в средоточье помыслов, в их суть –
Там всё уже источено сомненьем
Невыносимо вяжущим, осенним,
До горечи источено. Плеснуть
В стакан вина, напиться пустоты,
Забвения дремучего, глухого
И заблудиться в улицах, и снова
Найтись, быть может. Звуки так густы –
В еще непретворенную пратьму
Души моей, взыскующей начала,
Льет колокол свет нежный и печальный.
Осталось лишь довериться ему…


осеннее ( последняя вариация)   06.10.2003
Зельем осени причаститься…
Мелок бес мой, да сноровист.
Не осталось стихов в чернильнице -
Бел и холоден чистый лист.
Вновь затишье небес пастозных
Громы-молнии разобьют.
Пью промозглый и горький воздух,
Да и горькую тоже пью.

Разметает весь город осень –
Листья, краски, обрывки слов.
Ветер в тмутаракань уносит
Лемех, содранный с куполов.
Ливень дробью по целлофану –
Что же, бей, барабанщик, бей.
Осень рыбой-левиафаном
Тянет в омут своих скорбей...


ТЧК   25.09.2003
"А что, смерть довольно часто бывает телеграфной по своей природе"...
Вместо эпиграфа)

Отдаться на волю, на волю событий,
Быть в самой в их гуще и не уповать
На узкий кусок деревяшки разбитой,
В котором река понесла меня вспять.
Внезапная заводь милее стремнины.
Упрямая ряска мягка и легка.
Плыть вспять – это видеть себя, а не спины
Безумцев регаты, и чувствовать как
Вода оживает движеньем неспешным,
Цветением ряски, круженьем пыльцы,
Которой ты дышишь… Есть вещи и вещи.
Отдаться на волю................
Забыть этот цирк
С немеркнущим блеском античных навмахий,
Галерным весельем, пальбой шутовской…
Я бомж этой заводи, спящий на мягких
Чернеющих досках с извечной тоской
О чем-то еще неподвластном искусству
Забывчивой кисти, слепого смычка…
Душа, погруженная в омут прокрустов,
Всё чутче, всё чутче, всё чу ... тчк






Из французской тетрадки   25.09.2003
1. Дождь в Сен-Дени

Дождь-то, дождь-то какой в Сен-Дени –
Тихий, теплый, едва ль ни галантный.
Непричастны ко времени дни.
Как вода дождевая, бельканто,
Напевая старинный куплет,
Уплывают они, но не в Лету,
А становятся полостью флейты,
Сквозь которую, спрятавшись в плед
Хрупких, кратких, как вечность, ночей,
Выдыхает Флейтист безымянный
Зов рассветный. И смешаны странно
Времена, и как будто ничей,
Никакой, неопознанный век
Наступил или вовсе безвечье.
На знакомом до боли наречье
Шепчет дождь, затихая в траве…

Сен-Дени, июль 2003 г.

2. Прогулка по набережной реки Соны (памяти отца посвящается)

Над лучащейся Соной
Льется, плещется соло:
В "соль" намешано соли,
Горечь в длящемся "ре".
Здесь, в прозрачном июле,
Небо в сотах. Из улья
Пчелка - музыка - пуля
В грудь летит…
La rentree.
Вот и встретились в зыбком
Наваждении скрипки.
Жалят звуки и блики,
Смешан рой их и рай.
Ты мне львов меднолобых,
Трубный дым из утробы
Ткацких фабрик и робость
Встречи этой сыграй.
Ввысь смычок и обратно.
Звук, со струнки превратной
Вдруг скользнув, до театров
Древнеримских, до крыш,
Дальних, тонущих в лозах,
Долетит, и сам воздух,
Будет сыгран, воссоздан –
Ты его сотворишь
Мне в подарок. И все же,
Помнишь, я был моложе,
А теперь мы похожи –
Ты близнец мой и брат.
Боль в бемоле бессонном…
Дождь. И каплями в Сону
Осыпается соло –
Только брызги летят.

Лион, июль 2003 г.




Кошка-осень   23.09.2003
Обессиленная осень
Рыжей кошкою облезлой,
Разуверившейся вовсе
Выжить, выплакать болезни,
В безучастности мертвящей,
Вызнобляющей до дрожи,
Вновь с помойки неба тащит
Залежалый солнца коржик,
Раскопав его средь грязи
Туч со всех сторон накисших, -
Чуть надкусишь грез, и сразу
Града дробь грядой по крыше,
Трепет встрепанного сада,
Все разящие приметы
Немиримого разлада
Дня и ночи, тьмы и света,
Жажды жить и свойства гибнуть,
Ощутив свою ненужность,
Гибнуть кошкой, снулой рыбой,
Садом, обращенным в ужас,
С наболевшею строкою,
Сопричастной этим строкам,
С рыжей осенью, такою
Одинокой,
Одиноким…




***   25.07.2003
Осени больная благость.
Горечь ломкой строчки Блока,
Вдруг поплывшей… Будет плакать!
Вся поэзия обмолвка.
В нас уже не повторится –
Претворится ночь-предтеча:
Со страницы будет литься
В лица запахом аптечным,
Притворится и обманет.
Век чужой сто лет, как прожит.
Примерещится в тумане
Света тающего прожелть.
Фонарей качнутся блики
И начнется всё сначала:
Все приметы, все улики,
Улица, озноб канала –
Века мертвого уловка.
…И в окне рассвета пятна.
Плачь. Поэзия - обмолвка,
Без которой жизнь невнятна


Медвежий угол   25.07.2003
Глаза закрою – белый день.
Глаза открою – ночь окрест.
Пряди, зима, свою кудель...
Позёмка, шпалы, переезд.
И вспять нет сил, и вдаль невмочь,
И опустелая земля
За пядью пядь вмерзает в ночь...
Поземка, насыпь, колея.
Зловеще, веще снег скрипит,
И настежь боль, и чаще след.
Обходчик в будке глушит спирт
Уже какую тыщу лет.
Он по повадкам, что медведь,
Но, как и я, лесам чужой
Медвежьим этим. Круговерть
Зимы сильнее спирта жжет.
Плеснет он полстакана мне
И тихо скажет: Пей до дна…
Глаза откроешь – ночь темней.
Глаза закроешь – тишина...


Всё облетит   25.07.2003
1.
Всё, так или иначе, облетит,
Как сад мой днесь. Не выплавив итога,
За час сгорает осень. Некрологом
Рассыпан снега первого петит.
Безвременно утраченная боль –
Едва обрящешь, вновь ищи ab ovo.
Горчит вино из паданцев садовых,
И, бабочкой, в янтарь заката Бог
Безверьем погружен… Моё «прости»
Не разобьет небес остывших камень.
Пью за помин любви своей, за память,
С которой жить. Как мягкий снег в горсти,
Всё, так или иначе, стает. Всё
Избытым станет, не приблизив к сути.
Иная боль придет на смену грусти
С осенним хокку позднего Басё…

2.
Светит сад наброском Тоса –
Золотистой пылью явь.
Сучья, ласковая осень
Длится целый миг, а после
Холод песий… Всё исправь,
Лодку правь по зыби желтой
На трезвона медный стих –
В тот предел завороженный,
Где молитвы сахар жженый
На губах горчит сухих,
Где и ладанный, и дынный
Неба спелого ломоть
Весь течет. Там ты один, и
Богу прямо в пуповину,
В облаков живую плоть,
Впился шпиля конус острый,
И окутал рану дым.
Там в ладу с собой быть просто.
Там, склевав с погоста просо,
Дождевой попив воды,
Самой сладкой, птицы божьи
Возвращаются к реке.
Время там тебе поможет
Всё исправить, подытожив
Миг, что канул вдалеке…



Преткновение времен   13.05.2003
1. на осень

не прибрежный бульвар, приглядишься – забытый некрополь.
под ногами хрустят мощи осени ржавой листвой,
и на выдохе пар ядовит, и, как оползень, тополь
запустил камнепад громких птиц над тяжелой водой.
миг - и вдребезги день. и река, отражая усмешку
бога сбитых небес, их поглотит, не вздыбивши брызг.
в почерневшей воде рыбы небо едят вперемешку
с тиной, илом и без… безоглядный, бессмысленный риск –
так глядеть в глубину - долго, истово, пристально, присно,
до ладонного льда, до кромешных лидийских ладов?
неужели тону? ниспошли белых пчел мне, Мелисса,
не оставь и следа от впечатанных в мощи следов…

2. на зиму

Река и журавли уходят общим руслом,
Но стаи отразив, воде болеть и стыть,
И прирастать зиме, кромешной, вязкой, русской,
В заиндевелый звон обмакивать кресты
На луковках церквей и гроздья на рябинах,
А значит, скоро пить горчащее вино,
И слушать, как метель крадется под сурдину,
Выплевывая снег из трубных уст в окно,
А значит, выгорать, обкрадывая стужу,
Лучине и свече скоропостижней, злей.
Как будто бы зима сама закажет службу
За упокой снегов в некрополях полей…


3. на весну (прощеное воскресенье)

Смолкнут вьюги, поднаторелые
В извлеченье глухих октав,
Слягут тихо в сугробы прелые
Над бессонницей ждущих трав.
Время новой фантасмагории –
Тридевятый чужбинный март
Начинает свою историю
С безрассудных грачиных кварт,
С парков контурных, с мокрой графики –
Ветвь по воздуху, к блику блик,
Со следов на аллейном гравии –
Пара к паре, носками встык.
Со всего, что будет воссоздано:
Веры, ливня, гнезда, пути,
Со вкушенья вина на воздухе
В день воскресных “прощай – прости”;
С первородной нездешней легкости
И плывучести облаков…

…Сколько было в уловке ловкости –
Обнадежил и был таков.



Преткновение вер   13.05.2003
У плиты, в уюте тесном
Кот задумчивый скучает,
Всходит медленное тесто,
Поспевает время чая.
Разговор заварен, льется,
Выверяя наши веры:
Твой Сиддхартха – белый лотос.
Мой Егова – прутик вербы.
Со своим сливаясь в братстве,
Ты надышишь сны и сосны.
Я же звуком, поздним Брамсом,
Горьким дымом папиросы
Задохнусь, зайдусь от кашля –
Не спастись мне от печали
Ни заветным отче нашим,
Ни густым китайским чаем.
Семиструнный цинь твой молкнет.
Мы прощаемся до ночи…
И в глазах кошачьих мокнут
Две луны двух одиночеств.


Преткновение памяти   12.05.2003

Расстрижены ветром просторы.
Обрезками неба в лицо
Мне осень хлестнула. И город,
Пустеющий, дышит свинцом.
И время, наполнившись гулом,
По узким проулкам бежит.
И день, отступая сутуло,
Щербинами света дрожит.
Мне холодно, папа, мне грустно,
Мне слышится скрипка твоя.
В смычке вдохновенном и шустром
Безумство. Смычок обуян
Растущей, полнящейся страстью
Намешанных густо кровей
И предощущеньем несчастья,
Предчувствием смерти твоей.
Как сбивчива, папа, как колка
Механика в левом боку.
Она и ко мне втихомолку
Подступит, Горбатая. Вкус
Осеннего сумрака солон,
И влажны от ветра глаза.
И слышится, слышится соло,
Звучавшее вечность назад…



Преткновение тишины   12.05.2003
Убывает "на нет" несуразная данность меня.
Осыпается дождь аллегорией убыли этой.
Растворяется жизнь по крупице осеннего света
В сладко-красном вине, что играет на донышке дня.

Рассыпается ель обреченьем "уже-рождества".
Хороводит капель запылавших стеклярусных бликов.
И язычества ночь опьяневшей кружит Эвридикой,
Левой ножкой одной монастырский разрушив устав.

Снова всполох любви покачнет бесконечный покой,
И пометит зрачки беглый след золотистого тока.
Круг замкнется звездой в воспаленной гортани востока -
Рассветет тишина над забвения Желтой рекой.

Отворив все ветра, когти елевых лап обнажив,
Все осыпав дожди, отшептав мне лета-листопады,
Время ткет тишину, и глотком вожделенного яда
Допиваю со дна до конца растворенную жизнь...



Преткновение звука   12.05.2003
Ночь была цитатой из Цветаевой -
Помните <зрачок, сосущий свет>.
Ночь звучала смутными октавами,
Утопивши клавиши в листве.
С чертовщиной вальс ли пастернаковский
В форточные рамы залетел,
Или поздний ангел плакал, плакался -
Всю безгрешность выплакать хотел.
Ночь казалась медленной флотилией.
Мель и штиль. Вернее, Мандельштам.
Корабли времен почти не плыли и...
Сколько их на мель попало там.
И стелились сумраки покатые
Под уклон - назад, назад, назад.
Мир давно разобран на цитаты и...
Мир опять составлен из цитат.




Преткновение Рождества   12.05.2003
Праздник медленно, но верно набирает обороты.
Обретает четкость линий контур зреющих торжеств.
И шампанское в авоське мерно звякает о шпроты,
И витрины акварелью разливаются окрест.

Город пахнет свежей сдобой, марципаном и корицей,
Мандаринами, свободой, хвоей, снегом, детским сном.
И плывет по небу время в золоченой колеснице,
И ступицы звезд мерцают фосфорическим огнем.

Обновляются подспудно антураж и мизансцены.
Образ мыслей обретает безрассудство и кураж:
Не о битвах, не о быте, не о целях, не о ценах -
О несбыточном и вечном, о негаданных дарах.

Праздник медленно, но верно набирает обороты,
Превращая скучный город в неуемный Вавилон.
Новорожденного имя на снегу напишет кто-то
В арамейских завитушках, чтоб прочел, как в детстве, Он…





Преткновение города   12.05.2003
Здесь пришлый я, здесь вечер жёлт и желчен,
С усталым, воскового цвета, ликом.
В слепых дворах, как в раковинах жемчуг,
Как на погостах сонных землянику,
Взрастило время свой туманный город,
Его непостижимый мыслью этос.
Здесь первый встречный, глянув в небо скоро
И мне в глаза, вдруг молвит: - «Сигарету»?
Мы с ним закурим, ёжась от прохлады,
Смешав два едких дыма ожиданья,
И зыбкой болью тронет анфилады
Заброшенных дворов, щербатых зданий.
И я пойму, я вспомню, что не вовсе,
Не вовсе чужд был этой, из-под спуда
Сквозящей, боли. Сыворотку вёсен,
Ночей животворящие простуды,
По вдоху, по глотку цежу, по капле,
Заслушавшись дождя глухою гаммой.
И, видит Бог, один бы был, – заплакал…
Конечно же, от дыма… хоть богами,
Я знаю, клясться – гибельное дело,
Но в этой нервной музыке есть что-то,
Что даже нашим слухом неумелым
Расслышать можно. Чуткое болото
Качнется под мощеным переулком,
Ведя меня по выступившей жиже,
Туда, где всадник, спетый медью гулкой
Взнуздал коня, и я тогда увижу,
Как на Сенатской, погруженной в глянец
Непрочного небесного нефрита,
Кругами бродит хмурый итальянец,
Ворча на грубость камня: нон-финито…
И снова дождь, и музыка, и что-то
В ней чуждое мишурным переменам.
И вновь вода слой свежей позолоты
Смывает прочь, чтоб задышалось стенам…


Еще одно преткновение   12.05.2003
Порой небрежно выглянешь в окно
И станешь изваяньем Боттичелли,
Взгляд просветлен и отвисает челюсть,
Сквозь форточку тончайшим белым льном
На тело воздух падает весенний.
И царственны подробности двора:
Ленивые, со скрипом, карусели,
Луж приглушённый блеск et cetera...

С заутрени на лавочки во двор
Неспешно возвращаются старушки,
И так легко их причащенным душам
Вновь по душам затеять разговор.
У выездного книжного лотка
Восторженная девочка, лолита.
Её сердечко требует венка
Сонетов, чтоб венками быть увитой.



Внезапный флирт чумного пуделька
С громадной черной сукой в лысых пятнах,
И тот ведь схожим кажется слегка
С репризой Мейнингенского театра.

Светящаяся пыль поверх ковров
Висит, искрится - зрелище субботы.
Домохозяйки, может, за работой,
А может, за магической игрой -
Синкопы извлекают. У пивной,
Поблизости, веселия флюиды,
Античный праздник - Мартовские Иды,
Гул Палатина, гомон озорной.

Там сдунешь с кружки пену, в ней глазок
Почти вселенской камеры-обскуры.
Глоток, глоток, ещё один глоток,
Потом затяжка… Выплюнув окурок,
Там завсегдатай, вдруг, рассмотрит суть,
Весь абрис мирозданья, скажем, что ли.
Там не поймешь, базарят ли, глаголют
Пророчески, пока не пуст сосуд
С амброзией, разбавленной на треть
Румяной, полногрудой, ушлой Машей...
Глядишь в окно, и ясный день все краше.
Не страшно жить. Не страшно умереть.


Но в некий миг, неведомо какой,
Предчувствие такое, вдруг, накатит
Предательски. Так быстро и легко
Взгляд безмятежность ясную утратит.
Всё тот же двор, и это же окно.
И, в общем, те же время и пространство,
Но, Боже мой, как мерзко это пьянство,
Там, у пивной, как гибельно оно.
Последний наполняется баллон.
Обкладывает трехэтажным Маша
Своих клиентов, сумрачных и страшных,
Друг другу начищающих ебло.
Надравши глотки, свой смутив покой
Из-за пустой бутылки у качелей,
На лавку, как на пост, старухи сели
Для грязных пересудов шепотком.
Завеса пыли, сбитая с ковров,
Как серый призрак отлетает в лужу
Зловонную, и, став опять ненужной
И одинокой среди всех миров,
Собака злобно лает в пустоту,
Хвостом сгоняя жирных мух с проплешин.
Скрежещут карусели. Безутешен,
Надрывен звук и слышен за версту.
Ещё стоит девчонка возле книг.
Она из дома вынесла поэта,
Чтоб поменять стихи на сигареты.
Уж больно переплет хорош. А блик
Весеннего луча уже ушел
В какой-то из проулков между серых,
Бетонных плит, а с ним и баядера,
С ним бабочка, разряженная в шёлк,
Вспорхнула прочь. И в воздухе прохлада
Всё злей и злей. И так печально жить.
А ты стоишь и не отводишь взгляда,
Рискуя воспаленье подхватить.
И ощущаешь вновь, в который раз,
Условность всякой зримости и сути.
Они лишь образ, что навеян лютней
Внутри тебя, их блеклый парафраз...



Преткновение образа   12.05.2003
Небо безумно сдоблачное и мягкое.
Температуры воздуха понежнение.
Черный кот мой взирает задумчивым Кафкою
В снега с неба сонное снисхождение.
Снисхождение к сладости слабости,
К ватной вольности рук опущенных.
Стали "надо бы" мне без надобности
Пуще прежнего, прежде пущего.
Льется музыка фортепьянная еле-еле и
Западают в ладонях клавиши.
Выпью чаю – цейлонской камелии
Аромат и свеж, и взаправдашен.
Жизнью прежней прельстившись досыта,
Отпускаю соблазны в сумраки.
Снега синие сонные осыпи
Остаются во мне и музыка...




Последнее преткновение   12.05.2003
Дожди шли вечность напролет…
Безмолвна в мареве понуром
Размытая архитектура
Мостов, монастырей, слобод
И облупившихся аллей,
Где ветер ноги оплетает,
Где штукатуркой отлетает
Листва… И пусто на земле.
И холодно невозмутим
Потяжелевший остов града.
И я, который раз уж кряду,
Сбиваюсь с нужного пути,
И сознаю, в который раз,
Что этот морок поднебесный.
Есть лишь проекция на местность
Беды изверившихся глаз.