Все произведения автора Игнат Галкин ( Игнат)

Я хотел бы жить…   17.08.2006
I

Я хотел бы жить, Фортунатос, хотел бы жить.
Только что-то все время мешает…
а что – я никак не вспомню.
И спросить-то некого – на хитросплетения лжи
натыкаясь, в ответ справедливых молний
не метнешь – весь потрачен заряд - лишь покорно кивнешь и
спасибо скажешь, - действительно умная мысль
посетила вас, может оно и мешает, либо
матернешься не в голос и быстро
отойдешь, потому, что опять обвели
вокруг пальца, как (чур меня) сельского гармониста.

II
И меня в этом доме никто, Фортунатос, не ждет,
даже если приходишь трезвый и рано.
Потому и И-дзын нам все время об этом врет –
ничего не меняется, мы на мели –
получается странно,
особенно в переводе с китайского на рубли.

III
И слова, Фортунатос, все путают – так день за днем.
И не то, что поиск ответа – вопроса доводит до колик.
Мы не жили… не будем жить… не живем?..
Интересно, а что нам расскажет сонник
об этом. И здесь, Фортунатос, каюк
нам, вошедшим навечно в эпоху пыли.
Так живи же хоть ты, мой ничей, но любимейший друг,
у реки, вспоминая, какие мы были.

*** (и вот он - город)   14.08.2006
И вот он - город. В этом вдохе -
почти что всхлипе -
узнаваем.
Так поразительно безлик,
послушен грезам и словам.
Да! Это верная примета:
прощальный танец на закате.
Теперь вращением монеты
он за безумие заплатит.
Так, чтобы в стену взгляд впивался,
срывая старые обои.
И что ты им расскажешь, мастер?
"Дирол" меняя на обол, и -
наконец-то снова вместе -
они не слышат,
увлеченно сверяя карту коридоров
и галерей.
И вот он - город

Я разложу тебя на части...   14.08.2006
Я разложу тебя на части
и разолью тебя по венам.
Сначала боль твою и страсти,
чтобы не быть обыкновенным.
Затем – твои повадки волчьи,
чтоб скрасить дни свои и ночи,
купаясь в эйфории – молча.

А в имени моем – усталость
природы, славно отдохнувшей.
Мне доля странная досталась:
нельзя ни создавать, ни рушить.
Назвал бы я тебя сестрою,
да ты не ждешь такого брата –
понятно только нам с тобою
значенье слова «реставратор»,
который хочет «как когда-то»…
В твоем же имени – забвенье
дороги долгой и тоскливой,
и это имя на игле я
чуть подержу неторопливо,
чтобы чуть-чуть привыкли жилы
к огню чужой нездешней силы,
которая – вне слова «милый».

Пусть ощущенье счастья ложно,
и пусть зовется это комой,
но так маняще бестревожно
мне наслаждаться полудремой,
в которой свет от слова «двое»
меня качает над землею,
и ощущение покоя от несвидания с тобою.

Коллаж   14.08.2006
Дни наполнены чем-то, что можно назвать «коллаж»,
то есть много всего, но на одной странице.
Пишет Вам как обычно ничей и не ваш,
улетевший на Север на той пресловутой птице.
Как там у вас – все в порядке? – надеюсь, да,
жду письма с описаньем деталей быта.
Шлю, как и было обещано, пару кусочков льда,
который – вы все не верили – тверже и долговечней гранита.
Это странное место, должен я Вам сказать, но
я не жалуюсь – это все же обитель,
вернее приют, и если уже все равно,
где находиться, то здесь хорошо. Учитель
мой говорит, что я не смогу
выдержать этого темпа, вернее отсутствие темпа,
но потому как он в неоплатном долгу
у меня с прошлой жизни еще, то терпит…
Вот и все, пожалуй, - финальная нотка,
впрочем, я думаю, Вы догадались, что мир мой – весь –
запросто разместится в одном письмеце коротком.
Все уже сказано тем, что я оказался здесь.
Здесь, где усталый лама не сотворил молитву,
Здесь, где я уже не боюсь и
Здесь, где машет мечом самурай, гортанным криком
разрывая небытие чужих иллюзий.

новая эра   18.01.2005
Зря ты затеял всю эту свалку.
Чтоб от минуты тебе до века
печени было особенно жалко,
знай, Прометей, - говорит Аптекарь, -
то, что цингу победят витамины,
не отменяет еще беззубость,
не распрямляет плечи и спины.
Там, где свое отдышал Везувий,
ты получаешь на перхоть - пепел.
И - понимаешь теперь? - их тысячи!
Так что оставим посевы плевел,
лучше козлов отделить от козлищ,
и их так пугает крадущий кажимость,
что им под силу выставить стражу,
лица изрезав на маски бумажные,
путая след в карнавальном раже.
Ночью, растеряно шрамы трогая,
перед иконой разложат сахар.
И у небесных гончих изжога
нюха от этой испарины страха.

Подмосковные вечера   16.01.2005
ни шороха в саду. такое время!
усталый дачник укатил в столицу,
почувствовав дыхание Борея,
да и вообще – желая укатиться.
и не дымит шашлык, не льется водка,
и в огороде – бузина, на солнце – пятна.
а жизнь нас гонит в баскервильские болота
и жутко воет и…хохочет?! что творится…
в тоске потянешься руками к небосводу –
он плоский серый и на ощупь неприятный.
как по паркету по нему проходит птица,
на маленьких колесах спутник катит
и тащит занавес, и хочется забыться
блаженной дремой здесь, в трясине. на закате.
по-своему, такой пейзаж чудесен!
но – сумерки: настраиваю арфу,
не жду аплодисментов, тих и весел,
пою негромкое, и ты в борьбе со скукой
на подмосковной родовой фазенде,
лишенной и террасы и залива,
как в вестерне ковбой последний выстрел
хранящий для злодея в хэппи энде,
не тратишь безразличье бережливо.

Антипатриотическое   08.11.2003
Птица-тройка! Три коняги плюс телега… это птица?
Даже если колокольчик отрывается по полной.
Лучший вид на этот город, если взять и удавиться:
из петли видать далёко и болтаться в ней привольно.

На окне цветет герань,
мы стоим и размышляем,
где проходит эта грань
между вымытым окном
и просторами родными…

Пустоты известна суть –
ее можно лишь вдохнуть.
Это так понятно днем,
но, когда мы все уснем,
пустота вдруг принимает
очертания теней,
формы наших странных дней.
Тут-то мы и запрягаем
наших сказочных коней.


величие момента...   03.11.2003
величие момента кровь и грязь
лежат по обе стороны беды
истории магическая вязь
ложится в книги оседает дым
над полем битвы слышатся хлопки
аплодисментов будущих колен
и выстрелы последние стрелки
решают чем все кончится затем
над полем вечер разольет свой мрак
не полем битвы но земли куском
которому с утра в себя вбирать
покойников уложенных рядком
где свой а где чужой не разберешь
какая победила сторона –
война.

они уже кричат не трож
ты павших дорогие имена
набитые на мрамор и гранит
навечно сохраненные в сердцах
ведь память не карает не болит
но утешает так что к праху прах
к свинцу железо а к стене огонь
салют раз в год чтоб помнили они
о выстрелах пороховая вонь
не забывалась чтобы и в зенит
восторга рев наш громкий долетал
и все – в кровати – воинов строгать
а впрочем подойдет и сеновал
на случай если сожжена кровать
и крова больше нет над головой.

ты тоже скоро вырастешь герой
кровь станет настоящей на руках
с победным ревом словно дикий зверь
рванешься в бой затем чтобы в веках
за ради предков длить величие потерь.


***(Песни закончились – будет теперь спокойно)   02.11.2003
Песни закончились – будет теперь спокойно.
Поздно пришедшим – кости, мелодии нам не досталось.
Роналд Макдоналд уехал к себе в Макондо,
чтобы стереть улыбку и встретить безмолвную старость.
Только собака хранит все также чужое сено,
и с годами характер ее все мрачнее, чернее, и строже,
как ни странно, в безмолвии рак не становится тенором,
лишь от свиста лихого приятный мороз по коже.
В этой паузе – долгом пути от мелодии к слову,
и от слова опять в бормотании, теплом и рыхлом, -
смысл теряется в гуле так прочно, надежно, свинцово,
что, спасая рассудок, все шепчешь: как тихо, как тихо, как тихо…
Отмолчали закат, ночь прошла в неуютном молчании,
тихим утром глаза потеряли осмысленность, так и
понял, что цвет это – слово, и в кресле бесшумно качаясь,
захотел, чтоб часы перестали скорей оглушительно такать.
И – немного терпения – сбудется, смеркнется, мягко
занавеской качнется, цветком зашуршит, и настанет,
и восьмушка большой медведицы в небе звякнет,
в свой черед исчезая с лазури холодного нотного стана.


Пять междуточий for Лена Лета   01.11.2003
1
…это привычка Марта – я теряю слова
и мечусь бестолково в преддверии немоты.
И хотя мне о многом хочется рассказать,
я уже не смогу, наверное, отпустить
имена вещей в полу волю танца стиха,
так, чтобы грезы выстраивались в череду –
слишком тонок лед на реке, и слишком слаб
голос, всегда и во всем подражавший льду…

2
…убедиться еще раз – Создатель не был жесток,
хотя вряд ли был понят в кругу подобных себе:
пресловутую башню на бок валя, он смог,
наказав, наградить своих непослушных чад
головоломкой забавной из языков и теперь,
постигая их, можно увидеть, что «под», и возвысится «над»…

3
…кстати о языках, есть странный кайф
в том, чтоб проникнуть в разницу в сути вещей:
я иногда говорю себе «never mind»,
иногда это может звучать как просто «забей».
И хотя я сейчас размышляю, где люди и вправду вольны,
и вообще над тем, куда бы отсюда свалить,
мне не станет родным никогда язык туманной страны
потому, что «память» на «memory» не заменить…

4
…то, что случается ночью – всегда неточно,
математика это удел исключительно ранних пташек.
Чем бы таким наполнить слово «порочно»,
чтобы оно прозвучало брезгливо как обвинение в краже?
Это я о словах и о странных суммах
слов, разрывающих мысли и линии жизни,
оставляющих жуткие шрамы на лицах и судьбах
хлестче ножей, наполняющих дремой дни, и
ночь превращающих в неодолимую гору,
на которой себя догоняю привычно до транса
(в этом плане любому шаману могу дать фору),
чтобы с тобой немного поговорить о разном…

5
…и еще пара слов о неспособности к плачу:
трудно живется ходящим в долину скорби –
если ты веришь в возможность горя, то, значит,
надо поверить в антоним – отсутствие боли,
верить в возможность счастья, способность не быть помехой,
не сомневаться в наличии мира иного,
так что блаженны веселые духом, привыкшие смехом
под сомнение ставить возможность всего остального…

Ночь. Ни фонаря. Ни хари...   01.11.2003
Ночь. Ни фонаря. Ни хари,
для того чтоб стало ярче,
ежели по ней ударить…
Этот праздник очень светлый:
пьют солдаты и доярки,
пьют менты, ночные феи…
детки в спаленках рыдают –
нянькам пьяным все до фени.

Рождество над Петербургом,
а в Самаре и не знают,
от чего все так нажрались –
просто похмелились утром,
протрезветь бы только к Маю,
да салют на день Победы
посмотреть, надев медали.

В отделении порядка
хмурит брови страж сурово:
донесли плохую новость
до него, что, мол, с участка
гражданин покойник, в сети
что рыбацкие попался,
плачет – просится обратно
в полноводную стихию,
где ему привольно плавать,
где заветная есть заводь.
Там покойнице тревожно,
покойченочки рыдают:
где наш папа? Разве можно
этот славный быт разрушить?
Нас ведь тоже ожидает
эта доля – мы на суше
не навечно, друг сердечный,
так что отпусти, солдатик,
ты покойника обратно, -
он добром тебе отплатит.

Бесы колесо вращают –
страшен скрип чужой фортуны.
Будет им раздолье к Маю:
в черный цвет покрасив свечи,
в день не солнечный, но лунный,
станет ближе путь им млечный…

…астрономы доказали:
та звезда была кометой,
от которой динозавры
все повымирали на хрен.
Пролетая над планетой,
смерти милосердным взмахом
рассылает откровенья
ангел праведного страха.

вероятность полета   01.11.2003
Кириллу К.

привнесенный извне перепутанной волей –
ты прости мне тепло моего обитанья
жизнь не меряют холодом просто на поле
не хватает вдруг клеток для верного хода
это образ последнего – страшная тайна
этот опыт бессмертия. край небосвода
изогнулся ступенькой чтоб каждому танцу
называться отныне «во славу полета»
и на небе тебе ночевать где придется
днем по миру застывшему тенью скитаться
чтоб нам думалось «снова почудилось что-то».

то и тратят беспечно что просто не скопишь
как бы скареден ни был течет между пальцев
состоит из соблазнов забыться и хлопьев
послезавтра в глазах на обратном отсчете
так гостиница тратит своих постояльцев
так и я иногда вспоминаю о черте
что нас дернул в искания выдержав в красном
то что трачено временем сделалось белым
в этих играх нельзя быть ни юным ни смелым
ты поставил на память – боюсь что напрасно.

потому что нам негде занять а придумать
мы умеем простое то строгое фото
в этом смысле ценнее чем «помнишь как было…»
от которого ты – коллективная сумма
убывания с возрастом в медленных сотах
приближения времени к нашим могилам.
так и бьется набатом звенит неразменной
так и стало вердиктом спряженья с землею
что в поступке бессмысленном гордое что-то
новым опытом больно влилось в наши вены –
чтобы в памяти ярко остаться тобою
ожиданием встречи за краем полета.

Путь бабочки   01.11.2003
Е. Ч.

Путь бабочки: от острого ножа
перерождения до смерти просто так,
затем что лето кончилось, – спешат
часы, и желтого листа
падению пророчество сложу.
Не подбирай с асфальта – пустота
его мою скрывает грусть,
повторность действия усиливает жуть
повинности в стремлении дышать.

И, кстати, к разговору о пустом,
и о нехватке в диалоге стен
для отраженья эха, и вдвоем,
очнувшись вдруг в неполной пустоте,
немеют оба, заклиная мрак
мольбой неслышною о том, что не сейчас
ему являть конечность – эха страх
есть доказательство существованья нас.
И робость роста золоченных негой уз,
и воздуха давно забытый вкус.

Так в небо не уходят – сединой
его не насладишься, если жив
надежды, неожиданно земной,
осколок, значит, кровь еще бежит,
что, без сомнения, являет повод для
триумфа тяжести и затрудняет взлет,
но нам спокойно – на воздушных кораблях
трагедией никто не назовет
заминку: промедление – не смерть,
но нежелание исчезнуть в виражах…
Путь бабочки: от острого ножа
перерождения лететь, лететь, лететь…

Автопортрет на фоне календаря   01.11.2003
Апрель! Нет месяца бессмысленней:
звучит беспомощно мелодия;
со всеми далями, да высями
ты – месяц зимний. В небе, вроде бы,
разлито теплое, весеннее,
но мерзнет птичка перелетная,
и кажется, поля соседние
уже оттаяли, но вот они,
приметы неудачи верные,
на каждой льдинке, в каждом градусе
не набранном, и ветер северный –
не оправдание. Не радуйся.
Так из капели замерзающей
мы получаем многоточие.
Стремится вновь по убывающей
ряд безголосия отточенный,
собою опьяненный, кружится,
безмолвие сплетая в кружево,
подчеркивая тем услужливо
обет молчания нарушенный.
И речь, как воплощенье статуи,
в полете выражает статику,
и даже если делим на двое, -
движение совсем некстати, и
вот оно, пошло, поехало,
и можно дальше в гору чушь нести,
и в темноте кривое зеркало
смеется собственной ненужности.

Наступленью зимы   01.11.2003
Е. Ч.

1.
с утра – ты помнишь? – вьюга злилась
на то, что снег не так ложится,
асфальта серая страница
не заполнялась, и бескрылым
метели танец был холодный,
хотелось прочь – куда угодно –
бежать от неумехи белой,
снег прекратился, потеплело.
и в нервной тишине заката
растерянно и виновато
скребутся по асфальту санки,
как знак провала дебютантки.

2.
здесь время кажется плотней,
синее лед на алтарях
и то, что истина – в зиме
недаром пишут в словарях,
и вам любой философ скажет,
ему мгновенья декабря,
когда зима стоит на страже,
всего милее, ведь не зря же
нас подкупает лунный свет
своим безмолвным одобреньем,
и то, классический сюжет
по борозде без отклонений
стремится, потому во сне не
быть легко, и горя нет
тому, кто в свете фонарей
плыл над землей, тянулся к ней,
спешил, но, кажется, напрасно
успел, был взвешен, найден праздным,
стал лютой стужи холодней.

3.
Вновь за свое взялись метели.
Земля холодная, чужая,
недружелюбно снег постелит.
И пешеходы, чертыхаясь,
по льду крадутся осторожно.
В тоску теплейшую одеты,
согласно северной природе.
И понимание того, что
писать по краешку газеты
о вечном – пошло, не приходит.

4.
новый год уже скоро, сугробы уже намело,
размышляю о том, что тебе и дитю подарить,
и о том, до чего же нам всем повезло,
что при самом огромном натяге на мандарин
не похожа луна, а иначе сугробы вирш
непременно пестрили бы жуткою ерундой.
если падает снег, ты тоскуешь, куришь, не спишь,
и я тоже не сплю, регулярно встречаясь с тобой
взглядом на еле видимой звездочке… ну, понесло в романтизм:
чуть не ляпнул нечто сусальное о рождестве.
хорошо, что тебе, как и мне, эта тема претит,
даже если темно и уныло, и падает, падает снег.

Памяти отца   01.11.2003
Мне не нужны синоптики этим утром,
Я знаю – мороз застынет под золотыми лучами
солнца… В зеркало гляну: худо, приятель? – худо,
ну… а как ты хотел?.. пойдем похрустим что ли снегом,
вспомним, как мерзли руки, сжимающие гвоздики,
и боль ощутить хотелось хотя бы руками,
если уж не нашлось ни одной слезинки…

Странно, что это мне никогда не снится –
вроде я падок до всяческих сильных эффектов
(хватило же пошлости – с ужасом вспоминаю –
сказать на поминках что-то про вечность и внуков)
как что-то большое повисло, меняя лица
стен, уродуя формы предметов,
застыло между зеркал, затянутых тканью,
заполнило воздух гулом отсутствия звуков.


Наверное, зря я сейчас, ведь писать по любому
поводу и обо всем на свете – знак графоманской прыти,
просто я так устал, глаза поднимая к седьмому
ряду в стене, терять осмысленность речи,
и мысли мешать, как помои в поганом корыте
мол, все будет лучше и чище… и не в чем
себя упрекнуть… и сейчас уже все – не хреново…
Как меня бесит это бессилье тупое,
особенно если учесть, что именно слово
ты мне в наследство оставил – легкое и ручное.

Все же я хочу говорить о смерти, только
не разглагольствовать с видом сноба, лишь
запустить который желает словесную польку.
Как там Бродский сказал "обернулся дымом"?
к этому, кажется, уже ничего не добавишь
потому, что не мог ты уйти в иное, туннелем длинным,
в ворота Рая не мог постучаться неслышно,
не мог превратиться в травинку, облако, ветку…
Так что мы имеем всего лишь нишу,
размером с приобретенную в зоотоварах клетку.

Так что карты на стол, дорогая, если
я тебя понял, то глупо уже притворяться старухой
с косою, и только тот, кому не хватает чести
взвоет надрывно про память, небо и вечность –
тот, кто не может остаться наедине с этой мукой
и пониманьем того, что жизнь – конечна.
Трудно поверить, что не существует иного
мира, и надо любить тех, кто живы, а мертвых – поздно
уже, и что это – просто случайность, что снова
в следующий год этот день будет солнечным и морозным.

1996 – 2002