Всеволод Колюбакин Севыч
Габаритные огни (Цикл по мотивам.)


Я, конечно, не вспомню, зачем оказался в столице…
Галина Илюхина

То ли в Рио, то ль в Марселе
мы отчаянно хотели
на "Стреле" рвануть за рифовый барьер.
В трюме хлещет – хоть залейся,
отправляемся под Уэйтса,
хоть кому-то явно слышится Глиэр.

Наша вита, чем не дольче?
жизнь галопом, дальше – молча,
громыхая день вползает в ржавый клюз.
На локаторе всё чисто,
и не жалко пианиста,
он, лентяй, не смог слабать простейший блюз.

Проводник – стюард со стажем –
место верхнее укажет,
кто-нибудь ему конечно ж поднесёт.
Громыхают Тверь, Формоза,
впереди над паровозом
чуть колышется обвисший мокрый грот.

Мы разведаем, отыщем
путь из Дачного в Мытищи,
соберём конвой и двинем – не робей.
Да, не ной ты, право слово
путь с Гражданки в Бирюлёво
всё равно, что из Кейптауна в Кингс-бей.

Как забудешь, где оставишь
шёпот чёрно-белых клавиш,
тот, что вплёл в свою молитву кабестан?
Не стреляйте в пианиста,
наша бодрая конкиста
тормознулась, ткнувшись в Тихий океан.

… номер трубки, номер рейса,
под Глиэра и под Уэйтса…
за Обводным кто-то видел океан.



* * *

Инфернальных жилиц, что крадутся во тьме коридорами
Галина Илюхина

Где-то между кухней и Вандеей
стелется перловки газ угарный.
Ты не стала белой орхидеей,
весь твой мёд впитался в копоть Марны,

что журчит из сломанного крана
где-то у Некрасовского рынка,
где под скрип промятого дивана
Summertime'ом булькает пластинка.

Делит съёмный угол биссектриса –
шелестящий в такт движеньям полог,
в Геллеспонте тонет мать Париса,
в Ангаре – известный гляциолог.

Прыгай с обречённостью Акелы,
сотвори шумовкой харакири,
хоть всю жизнь воюй за Дарданеллы,
а прикончат где-нибудь в Сибири.

Чтобы выжить, ты стреляешь метко,
(в детстве обожал Неваду Смита),
инфернально щерится соседка,
разнося по кухне вонь иприта.

Из бачка струятся рубиконы,
из кастрюли хлещет желчь Меконга.
Сделаю погромче звук тромбона –
на Луне так скучно без Армстронга!

Хрипловато и фальшиво взвою,
этим нотам я хозяин, раб ли?
Ты не станешь чёрною вдовою,
весь твой яд я выцедил до капли.

* * *

Хлопают рамы – из окон летят химеры,
те, что без крыльев, привычно седлают мётлы
Галина Илюхина

Как задолбало: "сыночек, пора в кроватку!"
Мама сердита, ей надоели отмазки.
Хлопнули ставни, Малыш разрешил посадку,
те, кто без крыльев, привычно не верят в сказки.

Что-то он слышал как раз по дороге в школу,
или потом, меж портвейном и первой парой
кто-то сказал, что подался толстяк в Анголу,
кто-то сказал, что встречали его с Геварой.

Кто-то шепнул между дракой и белым танцем,
или чуть позже, когда нажрались всем курсом,
дескать, снаряды каким-то возил повстанцам,
дескать, свалили трофейным советским НУРСом.

Он улетел, небольшую оставив ренту –
скромную плату за тортик, тефтели, вишни -
домик на крыше. Пора позвонить агенту,
сдать бы кому, сотня в месяц – совсем не лишне.

Был он иль не был – гадать никакого толку,
правда, на случай хранится айва в сиропе.

Хата свободна, осталось – пузырь и тёлку.
Плачет Малыш и привычно седлает чоппер.

* * *

Да чужие здесь не ходят. Увы.
Галина Илюхина

Я к своей нелёгкой службе привык,
не пройдёт ни папарацци, ни тать.
Скажет кто-нибудь: "Ты, братец – мясник."
Да, не скрою, я люблю пострелять.

Зря болотами-кустами ползёшь,
в потной лапе крепко сжавши пятак.
Мне плевать на твой мильон или грош.
Здесь my privacy, stuff only, вот так!

Мягко двинется по смазке затвор,
выбирай, старик Харон, якоря.
Я вслепую бью в десятку на спор…
Но чужие здесь не ходят. А зря.

* * *

Брели унылою колонной
Пьеро по набережной Пряжки.
За спинами на балахонах
Узлы смирительных рубашек
Топорщились, крылам подобно;
Уста скреплял мозольный пластырь.
Поэты шли дорогой к дому
задумчивы и безопасны.
Галина Илюхина

Кто заныл – будильник или баньши,
что в глазах – торос или бархан?
Просыпался старый барабанщик,
просыпался старый барабан.

Как паштет из порошка и лярда
липнет к нёбу нежеланье петь,
льдом казённым схвачена мансарда,
смята ветром лестничная клеть.

Поднималась сонная пехота,
тёрла глаз похмельная судьба.
Это просто бизнес и работа -
отбивать парадное "бей ба".

Шли за ним Де Голль и Монтесума,
Гоминдан чеканил звонкий шаг,
били в плац ногой Сенат и Дума,
тори, лейбористы, бундестаг.

Им кидали под ноги монеты,
звали дёрнуть стопку в Англетер.
И гонял напёрстками планеты
главный шулер, главный акушер.

В письменах челябинской тинктуры
оплавлялся крупповский Грааль.
В инфракрасе цейссовской обскуры
танцевали Ромм и Риффеншталь.

Опустели люксы Моабита,
отгудел тягучий зов степей.
В ритме марша стягивал орбиту
взятый в долю желтоглазый змей.

Что в глазах – Анкоридж или Вильно?
Кто в прорыв – гвардейцы иль обоз?
Всё о'кей, настроено, стерильно,
слепят лампы, капает наркоз.

Тянет мир щипцами бог-обманщик,
стрелка побежала, прикуп сдан.
Кем был, кем был старый барабанщик?
Чем был, чем был старый барабан?

* * *

Вот так и живём. Непонятно, какого хека
Галина Илюхина

Ворчанье уключин, стук вёсел, шипенье карбида,
ты в луч не идёшь, ты в придонном скрываешься мраке.
На сколько мгновений отпустит тебя Атлантида?
На сколько секунд отвернётся недремлющий кракен?

Вдохнув полной грудью гнилой запашок люминала,
поверив, что аква забортная всё-таки вита,
на лоб нанесу, чтобы ты не ошиблась, узнала
неведомый знак – первый штрих твоего алфавита.

Но мы не успеем понять и утешиться, ибо
свидание наше – каприз подгулявшего бога
Ушла в абиссаль равнодушная хищная рыба,
ушла в стратосферу звенящая злая острога.

Пойму, вытирая со лба след фатальной зелёнки,
что я не герой твоего (здесь смеяться) хентая.
Улов небогатый из старенькой выгрузив джонки,
домой путассу, чуть на левую ногу минтая.


* * *

Крикнут: глянь, летит какая-то бабища,
Даже фартук не сняла, ненормальная!
Галина Илюхина

Что-то нынче как-то душно и маятно,
разогнать бы к чёрту морок, кошмары и
уцепиться что ль за солнечный маятник,
уронив на крышу шлёпанцы старые.

По-над Невским с мордой радостно-глупою,
наплевав на блажь ньютонову сирую.
Пусть девчонки зырят, глазками лупают,
как я лихо вверх штанами пикирую.

Напевая в нос дорзов с мориконами,
(м-да, от курева-то связочки те ещё),
как положено меж нами, драконами,
я добычу настигаю на бреющем.

Заложить вираж, и к чёртовой матери
пропадай Просвет, Обводный и Купчино.
Задрожит сердечко в радостном флаттере,
хорошо хоть к перегрузкам приучено.

Пусть вдогон грозят портовыми кранами,
золочёными цепляют фалангами.
На часок, развлечь себя иммельманами
отпустил бы ты с цепи, город, ангела.

А в финале нашей бодренькой повести
соберутся вместе дурочки-лапочки:
"От, мужчинка, ни стыда, блин, ни совести,
хоть бы клифт нормальный справил и тапочки."
01.09.2006