Сергей Бойченко(Серхио)
ТОНКАЯ АБРИКОС (зима 2002)


* * *

я заведу пластинку, старую как печаль
пусть будет мало слов в ней и мало смысла
долго не будет нужно ей отвечать.

годы и месяцы нужные даже числа
все на пластинке нашей само сотрется
вдруг раскачается коромысло
тихо и свалится солнце.

будет вращаться осень, твоя листва
будет ходить вокруг уходящего лета
будет свистеть - твоя песенка спета
августа легкая астма.

ты доживешь, когда знаешь,- невеpно, зря
спрашивать у оконца
тусклое декабря
без клочка синевы, без пластинки солнца.



* * *

девочка, на фотографии это не ты
я просыпаюсь не утром, но очень рано
и ты в мои раны вкладываешь персты
в пагубы жертвенного барана.

если я говорю тебе про вокзал
я сказал тебе очень мало
отрежь сибири кусок, ямала
не трогай главное,- я сказал.

не трогай главное, мой курок
пусть про оружие нашептали
на самом краю, под пружиной, в стальном шептале
поют про себя "мой маузер-мой сурок".

моя дорогая дешевка всегда со мной
я даже знаю слова из которых пишут
двустволка с винтом позорное. и зверобой
который портит белке глаза которая дышит.



АМУРСКОЕ (ВОСТ.РАЙХ)

чай заваривать хорошо в пробирке
на ногах на двух хорошо по бирке
я тянь шаня снег никогда не таю
поднебесной смех и живу в китае.

а в сибири елки все больше сосны
в губы целю а попадаю в десны
открываю молча монгола губки
спят манчжурии вальсы на нежных сопках.

а когда летают мои голубки
то не ради денег ломают пальцы
10 девочек веною через вальсы
до колен не боле вздымают юбки.

веной синею едут моим шанхаем
пароходом морем потом трамваем
голубым амуром восточным рейхом
и другим попавшим под руку рельсом.



A LIVE-TAKING II

возвращаясь из плена
и позор и байда
красотой гуинплена
застывает беда.

переносицы мокнут
и потеют пенсне
треснут к осени окна
как затянут масснэ.

я задохнусь на марне
на ипритовом утре
пусть печалится марта
запекаючи утку.



ЭЛЬ ПАЛАСИО

паутинкой ветхой стиха скользя
ты запомнись троей я буду помнить
раскопать нельзя и забыть нельзя
как у борхеса ни одну из комнат.

где словам не верят а лабиринт
греков древних сказание утром ранним
раны вкруг и около драный бинт
и не лечит друг и не больно ранит.

если б не был я молод хорош и пьян
затянул бы песнь растянул баян
заглянул в составленные блокноты
где живут без песен слова и ноты.

где словам не верят всегда тихи
потому что тихо проходят сроки
не скажу, что правильные стихи
а скажу что медленные уроки.

как у борхеса, ни одну из комнат
раскопать нельзя и забыть нельзя
можно помнить пейзаж и наверно взять
пару-тройку пейзанок. и долго помнить.



* * *

по осенней непогоде
по упавшей домино
поцелуем страшно длинным
как индийское кино

дождь скользит. я плохо начал
мексиканский сериал
не выходит наудачу
даже долбаный триал.

ты раскрась меня в полоску
возложи меня на грудь
черно-белу папироску
на матроску не забудь

потому-что можно высушить
домино и раскурить
а черно-белое не выслушать
а и конечно не забыть.



* * *

(верочка feat. серхио)

там, где офелия сходит с ума от горя
в книжке про гамлета ваша лежит закладка
с вами весь мир то ли в сговоре, то ли в ссоре.

вашу ли книжность, леди, считать причиной
может быть, замуж за ветчину украдкой
ветхий тюфяк с одышкой считать мужчиной.

вредная эта привычка ведет к утратам
страх перед строчкой и вечер перед закатом
делитесь самым последним - ума грехами
леди, вы снова думаете стихами.



* * *

(верочка feat. серхио)

все часы отстают, вырывается нитка из рук
до заката еще далеко, но темнеет с полудня
я давно не ходила на берег и между камней
не стояла.

все часы отстают. здесь никто не натянет твой лук
молчаливые рыбы глотают холодную сталь
я молчу, дорогой мой, я жду и молчу столько дней
я уныло кричу.

потому что твой путь так обидно бессмыслен и долог
до заката еще я глотаю холодную соль
ветер в море уносит гребцов и сердечную боль
тонкой мышцы свисающий полог.

не стояла,- уныло кричу. каждый вечер оттуда
все часы отстают, каждый летний февраль
я боюсь не дождаться тебя и мне хочется плакать
возвращайся скорей, поднебесья крупой, я посуда
пододвинутая под печаль
атмосферные морок и слякоть.



* * *

(верочка feat. sergio)

ветер несет от угла до угла слова
пора ноября, и сорвана дверь с петель
в дырку за мышью заглядывает сова
не вспоминая, в которую из недель
в заброшенном доме шуршит по стеклу листва
которую я записала в разряд потерь.

пол не метен, и друга хуйня, и не грызен сыр
в той мышеловке, которую обещали
верили вашей сказке, до пустоты, до дыр
страшным мы занимались. верили и прощали.

последние мыши шуршат по пустым углам.
не соответствующей ни месту, ни мигу
себя ощущаю, остывший хлам
мусор в энцикликах урби эт миру.

мой ветер несет от угла до угла слова
их переписывают справа налево.
они не знают крыс языка. полова,-
не только вкусное варево

а способ жить по ту сторону хлеба
у св.антония отбирая пищу
по обе стороны и земли и неба.
худые крысы, толстые совы, как ветер, свищут.



THROUGH SPANISH BLOCKADE

стеариновые пальчики
оставались на стекле
оставляли свои кончики
волокно на полотне.

в этот вечер за июнями
я пошел и я любил
невообразимо юную
и красивую дебил.

получил за ней приданое
жалкий треп календарей
и предательство нежданное
чайных шелковых морей.

расстелясь бумагой рисовой
в дальний розовый восток
я ее с нее же списывал
каждый новый лепесток.

абрикосы пахнут грозами,
как дебил красивой локоть,
португальцы папиросами
самокрутками блокад.



ЕРУНДА

я любил твои мочки
целовал твои ухи
я хотел тебя очень
даже больше разлуки.

ты шептала над ухом
ты касалася платьем
ты была моим другом
последним
под пуатье.

эти зимние вишни
этих весен плоды
это крайнее-лишнее
как любовь и мечты.

ты заснула и падала
не тебе повторять
слово русское "падла ты"
слово русское "блять".



* * *

это тебе, наиля, это моей татарке
это прощения я попрошу за крым
было холодное лето, мы воевали жарко
бахчисарай... очередной рим.

долго копался в обрывках широкоскулых снов
вытащил-высмотрел только "кайсак" и "яма"
может быть, примешь немного лукавых слов
от бегемота, древнего гиппопотама.

ты не поверишь, газель, но твои глаза
смотрят обратно, не в ту старину-сторону
сказку твою мне не тебе казать
с дуба не каркнуть песней седому ворону.

бабушки принял ордынской глаза и дар
косо и по-степному смотрю на мир
всматриваясь в горизонт, нахожу татар
в собственном горе-халате не вижу дыр.

утро когда вечереет, я выхожу на пляж
вместо панамы напяливаю казан
русское слышу, вижу, а ем беляш
стольный мой град москва до сих пор казань.



БУСИНЫ

не бывал на востоке
дальше азии средней
постоял на пороге
потоптался в передней.

оста жидкие усики
полумертвый оскал
где вы, шустрые ослики
пестрый тощий шакал.

бухарой проталдычена
крыша мира моя
и земфира привычная
и щербета струя.

я люблю тебя, родина
за твою середину
у татарок смородина
а у русских - рябина.



* * *

натюрлих, ганс, я тоже в рот ебал
на бане приключившийся пакгауз
немного сонца в стынущей воде

я байрона и шмайсер вспоминал
почти без греческого th, почти без пауз
и штраусом поковырял в пизде.

стояла яхта, ганс, почти английская
и кот стонал в предчувствии предливера
и море было гречески-лидийское
и веверлей топиться шел без кивера.

натюрлих, запятая света-запада
хромою левою востоком западая
фашисты, ганс, меня толковей лапали
чем греки докатившись до китая.



КУРАГА АБРИКОС

у егерей привинчены
к зимним френчам значки
спят на груди в кармане
розовые лилечки.

у егерей в прицелах
горы и белая точка коз
из самых сладких целок
тонкая абрикос.

у этой козы в косичках
эдельвейсы и кровь
у этой козы в привычках
только любовь и небо.

тонет медаль в стакане
за тоненькую зейнаб
сверху кусочек хлеба
это ее любовь.

04.02.2003