Геннадий Рябов(ГРиФ)
Избранное: октябрь 2004



***

Полночь глухая.
Не спи, мой волчонок, не спи.
По небу тучи снуют, да летучие мыши...
Время свободы во время служить на цепи
перетекает беззвучно – и ты не услышишь.

В клетку тебя не посадят, и лап не скуют.
Время не то.
Нынче все обставляют толково.
Ты обожаешь, я знаю, покой и уют:
так спеленают уютом – куда там оковам.

И без труда и заботы потянутся дни.
Гладят и кормят – так лай на чужих,
как учили.
Будешь наивно считать, что в ответе за них –
тех, кого ты...
А на деле – тебя приручили.

...Скрылась луна.
Мы тихонько уйдем со двора.
Жизнь не игра.
Настоящая жизнь – это драка,
бой за любовь и за счастье.
Пора, волк, пора!

Что же ты медлишь?..
Ну, что ж, оставайся...
собака.

***

На север,
на-се-вер,
на-се-вер-на-се-вер-на-се-вер –
камлают колеса.
Мерещится мне в полусне
мелькнувший перрон и плакат,
сообщающий всем нам,
что из Заполярья
обратного выезда нет.

А поезд несется –
и ни одного полустанка.
Все ниже деревья,
все больше озер и камней...
В четвертом купе
гомонит перманентная пьянка.
А в пятом – сопят,
сдвинув шторы, чтоб стало темней.

Напротив ругаются
взрослая девочка с мамой.
Пьют пиво менты -
до того, что заплыли глаза.
За тонкой стеной
под гитару поют мореманы –
и все помышляют
однажды уехать назад...

И только лишь я
понимаю, что нету возврата –
уже позади
мой Полярный таинственный круг.
Что так получилось.
И нам не сыскать виноватых
во всей череде
предначертанных встреч и разлук.

Кого упрекать
в этой жизни без смысла, без толку?
Виновных в любви
и в тоске – не найти ни шиша...
И тихо скулит,
взгромоздившись на верхнюю полку,
такая совсем бесполезная штука –
душа...

***

От ночей из томящих бессонниц
и кошмаров, где сладкая жуть,
от раздумий, тревожащих совесть,
от поступков, которых стыжусь,
от полетов под мутной луною,
приносящих свободу и грусть,
и от бед, призываемых мною,
и от счастья, сдавившего грудь,
от восторженной глупости детства
и цинизма в седые года
есть одно стопроцентное средство:
не любить.
Никого.
Никогда.

***

… задремать на заре
и проснуться за миг до побудки.
Бал вчера отшумел, а сегодня – решительный бой.
Вместо скрипок и арф - полковые визгливые дудки,
и пустой барабан заполняет пространство собой.

И под мерную дробь,
разобравшись в шеренги по росту,
мы пойдем на штыки.
Первым гордо шагнет командир…
Ах, как все это было –
красиво,
понятно
и просто:
глядя смерти в глаза, видеть вечную жизнь впереди.

… не услышать будильник,
проспать, опоздать на работу.
Заливая похмельный синдром,
выпить пива с утра…
Нас немного осталось.
Толстеющих.
Лысых и потных.
Неужели для этого выжили мы, юнкера?..

И за это боролись?
об этом мечтали? -
не верьте!
Наше время придет -
мы умрем в штыковой.
Се ля ви.
Потому что не может быть жизни в отсутствии смерти,
Как не может быть смерти - без жизни, мечты и любви…

***

- Забери же меня, Отец. Больше нет моих сил – терпеть. Это хуже, чем на кресте…
- Не кощунствуй, мой сын, теперь. Исстрадался? И поделом. Был же счастлив? Я знаю – был. Мироздание платит злом тем, кто верил, дерзал, любил…
(Он ведь тоже терпел не боль разрывающих плоть гвоздей. Убивала Его любовь… так бывает всегда… везде…)
- Где же правда?
- А правда в том, чтобы муку эту сносить. И любовь, наградив крестом – после смерти и воскресит.
- Ты обманешь меня, скажи? Лишь бы я пересилил страх? Ведь загробная наша жизнь – только небытие и прах.
- Ну, а сам ты чего хотел? Нег в эдеме? Огня в аду? Смерть – всего лишь потеря тел. И свобода нетленных дум. В эмпиреях легко паря, ты счастливее, чем в раю. На земле же страдал не зря – в небе встретишь любовь свою...
- Да?.. Я встретил ее, мой Бог. Тут. В страданьях, в грязи, в пыли на распутьи семи дорог, на далеком краю земли… И теперь мы - одна душа. Но, печаль отыскав свою, и от счастья едва дыша, не желаю скучать в раю я без рук ее, губ и глаз. Не в мечтах люблю – наяву!..
Знаешь, Отче, - не в этот раз… Я пока еще поживу!..

***

Парю над землею.
Завистники врут,
что нет здесь границ и преград…
Осилив привычный сезонный маршрут,
всегда возвращаюсь назад.
И где бы я ни был, лечу я сюда,
когда наступает весна.
К зеленым полянам, к заросшим прудам
по небу – дорога одна…

Я скован уменьем витать в облаках.
В смирении –
счастье мое…
Свобода?
Она у бескрылых в руках:
ягдташ,
патронташ
и ружье…

…но, если бы перья могли костенеть,
стирая подушечки в кровь,
царапал бы пальцем на серой стене:
утенок плюс утя – любовь…
И бывшими крыльями гладил тебя
и нежно к себе прижимал…

А ветер мне перья, меж тем, теребя
все выше меня поднимал.

Чем ближе к светилу, тем меньше тепла:
холодное небо вокруг…

Зачем ты мне, Господи, дал два крыла
и не дал заботливых рук?

***

От отпуска осталась половина –
у моря мы опять погоды ждем…
Неспешно пью массандровские вина –
а что еще здесь делать под дождем?

Тут, если уж приехали, терпите –
ведь должен шторм когда-то отступить.
Я вправе улететь обратно в Питер,
но волен дальше рифмовать и пить.

И слушать стук дождя по гулкой жести,
и осознать на горьком рубеже,
что каждый вздох наш загодя, известен
заранее предписан всякий жест.

И до каких седин бы я ни дожил,
чего бы ни добился я еще,
но сделаю лишь то, что сделать должен.
А остальное – попросту не в счет…

Пускай штормит,
и ливень нескончаем.
Укрывшись пледом,
надираясь в дым,
я пью вино – меня уже качает
тоскливый,
мокрый,
скучный город Крым…

***

Как я живу без твоих улыбок, от которых кружится голова? Мир сквозь завесу тумана зыбок, держится на честном слове едва. Течет, переливается неверной ртутью. Дел ненужных клочья, обрывки фраз. В этой мешанине то там, то тут я улавливаю отблеск внимательных глаз: лучик отразился в окне чердачном, осколок вспыхнул бутылочного стекла…
Дома, на работе, на рыбалке, на даче – ты всегда и всюду со мной была.
Продираюсь сквозь фразы, срывая кожу. Плутаю вновь в лабиринте дел. А чернявая, что на тебя похожа, скрылась за облаком – я подглядел.
Вот когда ты вернешься, когда – не знаю, мир станет понятней в тысячу раз, преломляясь, и вновь возникая, родная, в глубине твоих воскрешающих глаз. И любая фраза доступна снова – обретает свой изначальный смысл. И три слова, мир сотворивших слова, одновременно прошепчем мы.
А пока зацепился у самого края, в мираже, в иллюзии, в полусне.
Прожил жизнь, повторяя, молясь, заклиная: ты вернешься, знаю…
Вернись ко мне.

***

…Увы, располнела. Но все-таки очень мила.
Припудрила носик.
И жилка дрожит у виска.
А прежняя жизнь, будто дым сигарет, уплыла…
Майн гот, отчего же такая собачья тоска?

Оно не вернется – то давнее счастье мое.
Немало границ между нами уже пролегло.
Какое, казалось бы, дело теперь до нее?
Но колет, поди ж ты, в груди и дышать тяжело…

Винцо попивает – в бокале осталось на треть.
Рисует узоры, по скатерти пальцем скользя.
Нельзя говорить, улыбаться, и даже смотреть.
Да что там смотреть!
Мне о ней и подумать нельзя…

Напиться бы в доску.
Весь кошт прокутить насовсем –
Оставить лишь только две марки халдею на чай…

Кафе «Элефант».
Бьют куранты без четверти семь.
Пора…
До свиданья, родная,
до встречи…

Прощай.

***

Росчерки молний делают мглу черней.
Гром тишину делает глуше вдвое…
Жизнь иллюзорна.
Мы умираем в ней.
Чем отличить мертвое и живое?

Мы из себя –
из кокона, изнутри –
видим вполглаза, слышим, увы, вполуха.
А тишина вокруг это громкий крик –
громкий настолько, что за пределом слуха.

А темнота вокруг это тоже свет.
Яркий такой, что до отказа глаза.
Смерть иллюзорна.
Жизни и смерти нет –
лишь бесконечный опыт всего и сразу.

Коли за выдохом следует новый вдох,
то между ними есть и мгновенье смерти.
И если скажут завтра, что я издох,
можете верить.

Можете…

Но не верьте.

19.10.2004