Андрей Дитцель
ПРИСТАНЬ


Noch immer glaube ich, den Boden unter meinen Fuessen schwanken zu spueren, aber ich habe keine Angst mehr davor, zu stuerzen. Es ist ein schoenes Gefuehl. Es ist das Gefuehl von Leben in Bewegung.

Andreas Steinhoefel, "Die Mitte der Welt"


***

Заблудившись однажды осенней порой в череде
странных снов, ты окажешься в маленькой комнате, где
приступает к своей монотонной работе паук,
принимает и форму, и запах, и вкус каждый звук:
каждый шаг превращается в поступь, а шорох страниц —
в шелест моря; над миром главенствует скрип половиц.

Сообразно ему обрывает листву за окном
с веток яблони ветер; покинув лесной водоем
с каждым скрипом луна — осторожный впотьмах пешеход —
поднимается ветка за веткой на облачный свод
как по лестнице. Скрип половицы, высокий — одной,
тоном ниже — еще. Кто-то встал у тебя за спиной.

(Дышит в ухо и трогает волосы.) Может быть, он, —
человек или призрак — в тебя простодушно влюблен,
но не в силах открыться... А, может, его вовсе нет,
и неясную тень на стене начертил лунный свет.
Или это всего лишь обман четырех из пяти
твоих чувств, и ему суждено так же быстро пройти,

как возникнуть. Попробуй спросить обо всем у зеркал,
в чьих владениях сам ты, бывало, приют обретал;
обратись — как испуганный мальчик — к самой тишине,
той, с которой когда-то ты тоже был счастлив вполне;
к ветхой мебели, мутному фото, которому пыль,
а не рамка давно придает респектабельный стиль.

Ты не спишь. Или спишь. Или просто не можешь заснуть,
оттого, что вокруг пеленой непроглядная муть,
что взметнулась со дна — то ль случайно зашедшей сюда
беспокойной души, то ль покрытого ряской пруда,
о котором ты грезишь — лесной колыбели луны —
И еще непонятней, что — явь, а что — сон, полусны.

Разлетаются даты настенного календаря,
исчезают бесследно заклятья лесного царя;
взгляд задержит причудливый знак на одной из страниц
старой книги — и вновь за спиной этот скрип половиц.
Монотонно, бессонно по-прежнему с пряжей паук.
Что-то вновь ускользает из рук безвозвратно, как звук.


***

Здесь, в тихой комнате с раскачанной тахтой
на месяц спрятались от любопытных взоров, —
с десятком книг, трюмо, кофейником, плитой,
недолговечным счастьем, — за зеленой шторой.

Сегодня ветрено, и форточки скрипят —
еще уютнее, обнявшись, в одеяло
на лишний час зарыться с головы до пят.
В такие дни все начинается сначала.

Когда уменьшится до глобуса земля
и постучится в окна ночь усталой птицей,
я подарю тебе стихи о королях,
драконах, рыцарях и разных небылицах.


ЯНУС, ЯНВАРЬ

Вот и уходит, оставив пустые облатки,
пару монеток, хандру и лукавые речи, —
вволю намедни с тобой наигравшийся в прятки, —
месяц двуликого Януса. Ладно, до встречи...

Если, отринув сомнения, было бы можно
в кои-то веки довериться лучшему богу,
жили с тобой неразлучно, деля осторожно
счастье, и горе, и хлеб на двоих понемногу;

и берегли бы, любовно и неторопливо,
каждую мелочь; и, верно, не знали печали;
утром, пропитанным запахом кофе и сливок,
за руки взявшись, до вечера не разнимали.

Кто там стучится в калитку? Не сам ли двуликий, —
может, наскучило спать под замерзшим подзолом
или случайно разбуженный солнечным бликом, —
жжёт воспаленное горло февральским ментолом?


***

Небо стало как последняя рубаха.
Покидая накануне Капернаум,
все добро раздал Малахия, как учит,
собирая разноликий люд на площадь,
босоногий проповедник с медной рыбой.

И смеялись над Малахией бродяги,
никогда не жившие в домах с садами:
дорогое ложе, пышный виноградник
и красавицу из Мидии оставил,
а повесил рыбу медную на шею.

"Пусть становятся грубее руки, кожу
обожжет скорей неласковое солнце.
Если выведет дорога в новый город,
на окраине жилище для ночлега
отыщу по медной рыбе над дверями..."

Как ребенок, удивляясь свежим краскам
неба и земли, он направлялся в горы,
не успев еще, как водится, постигнуть
разочарования. Казалось, ветер
доносил ему вдогонку запах рыбы.

Облака над иудейскою пустыней
истончились. Через рваную прореху
медно-красный луч упал на хмурый камень,
притворившийся сейчас огромной рыбой.
И померк левиафан за горизонтом.


***

Как кукла. Нет, куколка. Будущей бабочки
в траве. Как личинка речной стрекозы
под берегом в тине. Как почка, набухшая
к далекой весне. Как невзрачный бутон,
предтеча цветка. Ты готов к превращению,
И мягко шевелится что-то внутри;

чужое, но невыразимо прекрасное
вот-вот разорвет оболочку тебя.

Личинка боится погибнуть и, глупая,
нарывом считает зачаток крыла;
в бессильном отчаянье пробует вытравить
нить множества жизней связующий плод.

Но ты - человек, наделенный терпением
и мудростью, и добротой. Помоги
раскрыться бутону. Войди в мироздание
крыла мотылька, чутких глаз стрекозы

и посоха странника, чтобы увериться:
ты выбрал единственный правильный путь.


***

Ты хочешь прикоснуться к тайне?
Не прекословь и просто следуй
за мной. К восходу мы должны быть
у старой заводи — да, той,
где я рассказывал тебе
о стольких пустяках... Смотри
как медлит сесть на лист кувшинки, —
еще тягуч для тонких крыльев
прохладный воздух, — стрекоза;
но опускается — и блики
в холодном зеркале воды
как чешуя или монеты.

Взлетает; и опять садится
на тот же лист; и снова блики,
как будто кто-то под водой
играет зеркальцем. И тихо.

Минутой позже всплеск и шум.
В испуге обратился в бегство
дракон, поймавший стрекозу.


***

Mein kleiner Drache, fang mir die Libelle
mit feinem Fluegel, zart und schwerelos -
sieht aus wie eine ungestoerte Seele
und wird wohl nie entschieden durch das Los.

Als Zauberer auf dem oeden Huegel
seh ich so in der Ferne, ganz allein,
dass ich es spuere fast, wie diese Kugel
sich dreht und dreht; das Wasser wird zu Stein.

Der kleine Drache, dem ich laengst befehle,
mein einziger und braver Untertan
bringt eine ganz besondere Libelle.
Die Welt veraendert sich von heute an.


***

Здесь роголистник пару прядей
Оставил мне. Здесь поутру,
Презрев красоты водной глади,
Плотва гоняет мошкару.
Вода подтачивает сваи...

За разговором о былом
Сюда порой заходят граи
С трехглавым псом-поводырем.

Но вскоре утреннюю хмурость
Смывает день. Издалека
Бредет сутулая фигура
Базальтового рыбака.

Сквозь дырку облачной портьеры
Глядим вдвоем, я и Пегас,
На солнце этой тихой сферы -
Тот самый выкраденный глаз.


СТИХИ НА СТРАСТНУЮ ПЯТНИЦУ

*
Не было мрака,
и боль прикоснулась едва ли.
Хлопнули ставни,
пропел в свою пору петух.
Сестры меня, как дитя, на руках пеленали,
в полном молчаньи,
а смерть сохранила мне слух.

Будь в моих силах еще,
свою бледность сотри я, —
зрение только
немного подернулось льдом,-
встретимся рано ли, поздно,
утешься, Мария.
Марфа, поверь, не придет в запустение дом.

*
Всё, как мне было обещано: медные блики
и облака, города как большие цветы.
Кто же зовет меня
(тлен, удивленные крики)
так, что я должен
сейчас же последовать, Ты?

Голос был властен, когда я вернулся оттуда,
как мне носить в себе
всё, что я знаю теперь?
С трепетом ждать — и бояться
последнего чуда,
ждать, пока снова откроется узкая дверь…

*
Вечером в пятницу
время помедлит и вскоре
вовсе застынет,
отлившись зерном в янтаре.
Где же тот прежний
насмешливый спутник, который
чашу Тебе предлагал на масличной горе?


ДВЕ РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ТЕМЫ

1.
А за окном — библейская метель
сбивает с ног беспомощных случайных
прохожих, превращая утро в гжель.

Тепло старинной пары чашек чайных
наполнило уютом этот дом
и создало покров какой-то тайны.

И я, и ты заключены в своем
молчании, и зря в окно стучится
озябший от мороза Купидон.

А память перелистывает лица
ушедших и нашедшихся людей,
как будто что-то важное случится.

И новое меж тем еще видней.

2.
Пришли цари. Был безмятежен сон
ребенка, и смущенно на подарки
смотрела мать. И ветхий Симеон

еще не произнес под сенью арки
в безлюдном храме: "Твоего раба
Ты ныне отпускаешь…" И от барки

не призван был к служению рыбак…
Но позади уже такая веха
истории, что общая судьба

людей планеты – в отголоске эха:
- Осанна в вышних Богу. На земле
многострадальной мир. И в человеках

благоволение. И путь во мгле.


ПЛАЧ ПО ИОНАФАНУ /РАЙНЕР МАРИЯ РИЛЬКЕ

Да, и цари уходят в свой черёд,
частицы человеческого шлака.
Прекрасны их свершения, однако
их имена песок переживет.

Но ты, мой царь, ведь не могли погаснуть
твой голос и тепло твоей щеки,
прерваться так нелепо и напрасно.
Зачать тебя по-новой, вопреки
рассудку... с чем смешать мне это семя?

Ты предан, осквернен. Твой храм разрушен.
Никто из близких не был в этот час
с тобой. Сдержать израненную душу
я не могу на людях в первый раз:
из ярости, звериной, злой и душной,
она в отчаяние сорвалась.

Ты вырван из меня как нежный волос -
и боль от тысячи острейших игл -
там, где свою затеют, дай им волю,
ладони женщины одну из игр.

И ты уходишь от меня, услышав
лишь толику того, что я хотел
сказать тебе. Твой путь ведет все выше.
И для меня неразличим предел.


ЖАЛОБА /ГЕРМАН ГЕССЕ

Нам недоступно быть. Дано же нам
стремиться заполнять любой объем,
вливаясь в день и ночь, вертеп и храм.
Слепая жажда быть – везде, во всем.

За бесконечной сменой форм порой
мы ждем привала после всех трудов…
Но нет пути, ведущего домой,
и нива не приносит нам плодов.

Нам не постигнуть замысел Творца:
гончар, своим искусством увлечен,
он мир за миром лепит без конца,
а человек еще не завершен.

Бывает, в глубине проснется вдруг
желание оставить этот путь,
порвать непрочных воплощений круг,
и, камнем став, немного отдохнуть.


***

Приметы города, в который ты
вернешся умножать синичьи толки —
озноб и пустота. Зимой мосты
невидимы как прошлое, и только
зеленый лед под ними — словно соль
под веком Пенелопы. Не тоскливо,
а тихо. Отдохни еще. Позволь
себе казаться мудрым и счастливым.

Пока не различается земля,
как глаз не напрягай. И мирно дремлют
в мехах Улисса бури февраля.

И Посейдон оберегает землю,
играя днем и ночью кораблем.
Не обживаться же на старом месте.

Еще твердишь заветное "вдвоем",
Хотя уже честнее "были вместе".
Что делать... Посмотри, как не спеша —
куда спешить ей, праздная гуляка,

по набережной — кто, твоя душа
бредет или бездомная собака?


НОВЫЙ МЕНЕЛАЙ

Влюбленный мальчик сделал шаг
к непоправимому, и вскоре
вражда народов вспыхнет так,
что закипит от весел море.

Но ровно дышит старый понт:
в делах людей все та же скука,
И чем яснее горизонт,
тем бесконечнее разлука.
И тем настойчивее боль,
чем дальше от меня Елена...

Эол приносит йод и соль,
и волны окаймляет пена.


***

Ветер треплет в облаках верхушки сосен.
— Неужели скоро осень?
— Скоро осень.

И за ней зима по облачному следу...
— Ты наверное уедешь?
— Да, уеду.

— А писать, хотя бы редко, что-то будешь?
— Ну, конечно, буду помнить...
— Нет, забудешь.

У меня еще один кусочек лета,
вот, возьми его на память.
(Без ответа)

Потому что в облаках верхушки сосен
ветер треплет. Скоро осень.
— Скоро осень.


***

Край ворчливых голубок, скворцов, осторожных сорок,
воробьев, — для которых за пазухой несколько крошек
ты хранишь, что б тебе ни готовил неведомый рок, —
и, конечно, таких гениально бессовестных кошек;

прочих тварей — притом обязательно упомянуть
разномастных терьеров весьма дружелюбного нрава.
Край, в который попав, постигаешь чудесную суть
тихой жизни в провинции, приобретая по праву

свой билет на сверхпрочный и сверхкомфортабельный борт
самолета, который малыш волочет через лужу...
Край, в котором живешь и не ведаешь, в общем, забот
о приюте в жару, обогреве в суровую стужу.

Городская окраина, место возвышенных дум
и обитель безвестных поэтов, моя Затулинка!
Здесь с утра за окном раздается общественный шум
и диваны на солнышке нежат потертые спинки.

Если мне не придется вернуться сюда — ну так что ж,
Только нежное имя случайно касается слуха, —
то ли в сердце тихонько шевелится спрятанный нож,
то ли просто касается прядь тополиного пуха.


***

Как стихи на чужом языке или вовсе без слов,
или просто нехитрый мотив, несказанно чудесен...
Мне бы сразу понять, что ты, странник, и впрямь Крысолов
и, конечно, не слушать твоих обольстительных песен.

В старом Хамельне ночь, и еще не сбивается с ног
по исчезнувшим детям хозяйка, ей снится похлебка;
бургомистру в сенате повторно доверили срок;
и трактирщику снова причудилась полная стопка.

Городские ворота спросонья открыл часовой,
почему-то он был равнодушен до странных прохожих.
Лишь луна озирала окрестности желтой совой,
но пока ни о чем в своей лени не ведала тоже.

Я еще не старик, но мой Хамельн уже так постыл...
Забери и меня, Крысолов, если дело за малым;
вдалеке от золы очага, от отцовских могил,
может статься, еще обрету все, чего не хватало.

Я уже не ребенок, внимаю добру равно злу,
за одним и другим я входил в полноводные реки.
Крысолов, обучи. Обучи своему ремеслу,
чтоб оно не исчезло с тобой, не пропало навеки.


ЭЛЬБА

Если бы тайный советник вкусил этой речи —
смог ли, играя, дожить до восьмидести двух?
Сброд ста языков проводит у пирса весь вечер
и оскорбляет акцентом изнеженный слух.

В ратуше судят, убрать ли от пристани сваи
старых причалов, но дело никак не идет —
благо для чаек. И прусскую спесь покрывает
как благородную патину жидкий помет.

Парусник, свежие сходни; воздушные змеи
над головами матросов, туристов, зевак;
и с неохотой на башне, но все-таки реет
в пору крестовых походов потрепанный флаг.

Если и ты, заблудившись как праздный прохожий,
тоже однажды под вечер окажешься здесь,
мокрого дерева, рыбы, продубленной кожи, —
запахов моря нахлынет пьянящая смесь;
и ни земной человек, ни небесная птица
в эти мгновения твой не нарушат покой.

Эльба спешит разветвиться в каналах и слиться
с морем, дотронуться моря прохладной рукой.


ЖЕНЩИНЫ /РАЙНЕР МАРИЯ РИЛЬКЕ

Они лежат, запутавшись в своих
прекрасных волосах; пусты их лица,
обращены к неведомому взгляды.
Цветы, скелеты, рты... Исчезли губы,
но зубы, ровные и чистые как шахматы
слоновой кости, пощадило время.

Цветы и ленты, потемневший жемчуг.
Накидки, платья, — дорогие ткани.
Распавшаяся ткань.
И почему-то
так тянутся побеги к старой крипте,
что здесь цветение до самой поздней,
холодной осени. Возможно, это
от талисманов и колец, — кошачий глаз
и бирюза обычные подарки
любовников, чтоб не остыли чувства.

И много жемчуга, рассыпавшийся жемчуг.
Расписанные вазы, на которых
портреты молодых и властных женщин.
Потрескавшиеся флаконы для
различных натираний сохранили
все ароматы оттого, что мастер
придал им формы фруктов. Алтари,
домашние, с веселыми богами,
открыто предающимися страсти.
Серебряные скарабеи для
застежек, статуэтка голой
танцовщицы, еще одна — атлета,
втирающего масло и другие
смешные безделушки, амулеты
для всяких дел, приспособления
(иные хитрые) ухаживать за кожей
и волосами. Множество булавок.

И снова темный жемчуг, столько бусин.
Звучавшая когда-то нежно арфа.
Тончайшие восточные вуали,
из-под которых выпадет ключица,
как мотылек, укрывшийся в бутоне
или начинка из разбитой куклы.

И так они лежат среди вещей,
с которыми успели прочно сжиться, —
камней, колец, игрушек, талисманов —
глубокие и темные как реки.

Они и были —
лишь речные ложа,
на них оставили свои следы
течения и волны, что во все
века себя стремили к новой жизни.
На них ложились юные тела —
и постепенно зарастали илом.
Как якоря врастали тут и там
широкие мужские костяки.
А иногда к реке спускались дети,
пытаясь разглядеть сквозь толщу вод
сокровища — и волны выносили
диковинные камни и монеты.

Когда же дети покидали берег,
река рвалась за ними вон из русла,
кружась в воронках, поднимая взвесь,
пока в ней вновь не отражались берег
и облака, закат и стаи птиц.
Сгущались сумерки, и из воды
всплывали дорогие безделушки звезды.



Новосибирск, Гамбург
март 2000 – апрель 2002
_______________________________________________
Перевод эпиграфа: «Я все еще нетвердо стою на ногах, но уже не испытываю страха падения. Это прекрасное чувство, чувство жизни в движении». Из необычного, замечательного романа «Середина мира» детского писателя Андреаса Штейнхофеля. Надеюсь, что эта книга вскоре будет переведена на русский язык.
«Малахия» (древнеевр.) – «вестник». Хотя к этому Малахии имеет какое-то отношение и герой Курта Воннегута («Сирены Титана»)…
Ангел с чашей, спускающийся к Иисусу на Масличной горе — этот мотив часто встречается в пластике средневековых кладбищ Европы.
Ссылки на оригинальные тексты стихотворений Гессе и Рильке:
www.hhesse.de/gedichte.php?load=klage
www.rilke.de/gedichte/hetaeren-graeber.htm
Вот и всё

20.01.2005